sing me a lullaby in the night

      Чонсон отлично знает, что он пугает всех. Абсолютно всех. Образ, сложившийся за многие столетия, так приелся к его личности, что уже даже сложно отделить его от себя. Он не отрицает, что в нем есть и темная сторона, но становится немного грустно, когда находит себя в одиночестве в пугающе пустом огромном доме. Поэтому он предпочитает проводить время со своими собаками, а их, к счастью, так много, что скучает он редко. Особенно из-за Цербера, за которым необходимо следить почти всегда. Но, к сожалению, даже собаки не спасают его от этого едкого одиночества, которое уже буквально впечаталось в стены. Поэтому он сбегает из особняка, с работы, на Олимп, пусть и не горит желанием проводить вечер в компании своей семьи – у них ужасные отношения, они плохо ладят, но ему нужно хоть какое-то ощущение того, что он не один. Что рядом еще кто-то есть.       Но все равно он стоит в углу, прислонившись к колонне, держа в пальцах бокал с каким-то коктейлем, который ему сунул в руки Зевс со словами, что ему бы улыбнуться и стать хоть немного повеселее – а то в Подземном Царстве только неприятная и противная гадость всякая. Ему лишь бы развлечься. Чонсон этого не понимает. Но лишь вздыхает, прикрывая глаза и делая небольшой глоток, думая, что не так уж и плохо на вкус, пусть и немного горчит на языке. Пережить можно. — Скучаешь? — Хисын смеется, подходя ближе и прислоняясь к стене рядом. Чонсон, честно, до сих пор не понимает, почему Геката в этом столетии предпочла мужское обличие, но ей идет. Хисын щелкает у него перед носом, приводя в чувства, пока на его кончиках пальцев сверкает крупицами магия, оседая на прозрачной черной рубашке из органзы. У него под шеей подвязан черный шелковый бант, а Чонсон пытается понять смысл того, что он так наряжался – Хисыну неинтересны романы или даже просто флирт, он предпочитает просто наблюдать со стороны, иногда подкалывая Чонсона, конечно. Хисын падает головой на его плечо, прикрывая глаза и шепча, что тогда они могут поскучать вместе, раз уж им оба тут не нравится быть. Пусть и по разным причинам.       Олимпийцам весело. Прошло уже столько времени, и, пусть про них уже все забыли, они отлично вжились в современность, существуя на поверхности в качестве самых обычных людей. Ну, не считая Артемиды, которая все еще спокойно себя чувствует в окружении своих охотниц. Большинство из них смирилось с этой ролью – жизни среди людей. Для Чонсона это сложно – его работа не прекратиться до тех пор, пока не погибнет весь род людской, а скорее всего и после этого, потому привыкнуть тяжело. Не когда твоя рутинная работа стала твоей личной пыткой, почти не выпуская тебя в мир живых и дышащих людей.       Они стоят, не разговаривая, разглядывая всех богов вокруг, которые что-то обсуждают выпивая. В клубе пахнет чем-то сладким, возможно, это из-за дыма от кальяна, а может и из-за количества пролитых напитков – даже боги становятся отвратительными, стоит притронуться к алкоголю. Хисын рядом смеется, говоря, что они все похожи на стадо некультурных баранов, но произносит это очень тихо, потому что не хочется даже случайно ввязать себя в какой-то конфликт с ними. Пусть и рядом с ним стоит Владыка Подземного Царства. — Они всегда такими были, — Чонсон пожимает плечами, но так, чтобы не мешать лежащему на его плече, а после кидает взгляд на вход и замирает. Просто застывает с бокалом у губ, разглядывая вошедшего молодого человека, который держит Артемиду за руку, озираясь немного напугано.       Хисын, видимо, замечает это (он вообще до ужаса дотошный до такого) и следит за его взглядом. А после довольно хихикает, вскидывая бровь и делая небольшой глоток. — Я всегда знал, что у тебя необычный вкус, но не помню за тобой сумасшествия, — проговаривает, растягивая слова с явным удовольствием, так, что Чонсон даже раздражается – знает, что терпеть не может это в чужом характере. — Познакомься, если интересно, на свой страх и риск. Но не говори, что я тебя не предупреждал.       Хисын поднимается с его плеча и целует быстро в щеку, говоря, что отойдет ненадолго, но очень быстро вернется. — Постарайся не попасть под дурное влияние своих братьев. А лучше отлипни от колонны и попробуй социализироваться, — и уходит, подмигивая и теряясь в толпе, оставляя его вновь в одиночестве. Ладно. Так даже лучше. Ему не особо хочется тратить время на разговоры, особенно сейчас, когда у него и так скверное настроение, но он не может заставить себя оторвать глаза от прекрасного создание, которое за это время успело найти себе место за барной стойкой. Этот юноша греет руки дыханием, явно замерзнув после улицы, и улыбается так тепло и ярко, что на секунду Чонсону кажется, что даже у него внутри все согревается. Но только на секунду.       Он никогда не чувствовал любви. Он никогда не знал, что это, но Хисын всегда описывал это именно так – больно, словно бьют чем-то тяжелым, но в какой-то момент тебе даже нравится. До тех пор, пока не становится больно так, что даже терпеть становится невыносимым.       Ставит бокал на ближайший столик, думая, что алкоголя на сегодня достаточно. Часто моргает, приходя в себя, и тяжело выдыхает, чувствуя себя очень странно, словно что-то бьет по вискам. Наверное, громкая музыка в клубе. Думает, что лучше уйти сейчас, чтобы не попасть на кого-то из братьев. Потому что этого хочется меньше всего.       Двигается к выходу, но дойти не успевает – врезается в кого-то, явно сбивая с ног, когда слышит тихое «Ай-ай». Смотрит вниз и даже сглатывает, понимая, что это тот самый юноша, приковавший к себе его внимание, который сейчас прижимает небольшой клатч к груди, жмурясь. Он виновато смотрит на Чонсона, смущаясь, когда тот предлагает ему руку, чтобы подняться, и принимается отряхиваться, стоит только оказаться на ногах. — Простите, прошу, мне безумно жаль! Мне стоило смотреть перед собой, а не под ноги, — часто бормочет, краснея и сжимая пальцы на маленькой сумочке. Шелковая зеленая рубашка с рукавами фонариками сидит на нем просто идеально, как и прямые черные брюки, да и волосы лежат так, словно он приехал с фотосессии. . . Чонсон одергивает себя, понимая, что смотрит, разглядывая его, уже слишком долго, что даже неприлично. — Все в порядке. Вы не ушиблись? — юноша немного запоздало мотает головой, рвано выдыхая и облизывая губы. Он прячет сумочку за спину, но глаз так и не отводит. Наверное, со стороны это кажется даже глупым – они просто стоят, прожигая друг друга взглядом вот так, пытаясь словно в душу друг другу залезть, но вот только если в глазах Чонсона можно увидеть вечный холод и самые темные подземелья Подземного мира, в глазах напротив можно увидеть лишь теплую цветущую весну. — Перси! Вот куда ты делся! Зевс милосердный, Чонвон, я думала, что-то случилось, — зрительный контакт обрывается тут же, стоит громкому голосу Артемиды прозвучать рядом. Она оглядывает юношу обеспокоено, словно проверяет на наличие чего-то ужасного, а потом выдыхает и недовольно смотрит на Чонсона, прожигая взглядом. — Привет, Аид. — Юна, — приветствует кивком головы, смотря за тем, как девушка встает перед, очевидно, Чонвоном, закрывая собой, и складывает руки на груди. Кажется, еще секунда, и она его как собачку будет прогонять. — Что тебе от него нужно? — Ну Юна! — Чонсон даже ничего сказать не успевает – юноша за его спиной уже сам легко дергает ее за рукав, хмурясь. Он явно недоволен поведением подруги, и это читается в его поведении – то, как он стоит, как сжимает пальцы на мягкой ткани рукава чужого платья, да даже черты лица выражают недовольство.       Вот только Чонсон находит это милым. Знает, что такое отношение не особо приятное, ведь ощущение, словно тебя всерьез не воспринимают. Но сейчас и не него обижаются, так что позволяет себе такую мысль буквально на секунду. — Простите ее, она всегда так реагирует, не разобравшись в ситуации, — переводит взгляд на Чонсона, смотря виновато и даже немного расстроенно. Либо богу Подземного Царства уже видится всякое. — Юна, я сам влетел в человека, а ты уже так себя ведешь. Он здесь совсем никак не виноват. И. . .       Он замирает на секунду, а после часто моргает и смущается сильнее с тихим «Зевс всемогущий», прячась за Юной, из-за чего виден только красный от смущения кончик его уха. Удивленной выглядит даже Артемида, что вносит еще больше непонимания в ситуацию. — Ты чего? — Я. . . Боже, простите, просто. . . — тот мотает головой, а после привстает на мыски, чтобы приблизиться к уху девушки, шепча что-то, из-за чего так закатывает глаза и вздыхает очень тяжело. — Ты серьезно? — Угу, — Чонвон кивает, и Юна легко цепляет его за воротник рубашки, переводя взгляд на Чонсона. Он не особо понимает, что от него хотят, но все равно идет следом до их места, пока Чонвон заламывает пальцы, смотря куда угодно, но только не него.       Они, оказывается, заняли весьма выгодные стулья за барной стойкой – рядом со стеной и углом, где кроме них никого, и здесь не так громко орет музыка, так как ближайшая колонка стоит не так близко. Чонсон все еще не знает, зачем он здесь, но интерес пересиливает, заставляя остаться. Чонвон поправляет волосы, убирая пряди за уши и легко дуя губы, пока ногами в воздухе мотает, не доставая ими до пола. Юна же просто легко крутит бокал в пальцах, смотря на него. Между ними атмосфера довольно напряженная, так как разговор никто не начинает, — То есть, Вы – Аид, верно? — Чонвон первым все же подает голос, поворачиваясь к нему, и Чонсон кивает, заказывая себе очередной коктейль, первый, на который падает его взгляд. Ему все равно, просто нужно отвлечься и не дать себе излишне долго заглядываться на столько прекрасного юношу, который собой напоминает весну. — Я Персефона, но. . . Чонвон будет лучше.       Он тихо смущенно смеется, протягивая руку, и Чонсон аккуратно касается губами его ладони, прикрывая глаза с тихим «приятно познакомиться», а после отдаляется, ловя на себе раздраженный взгляд Юны и смущенный Чонвона. Ничего такого, просто обычная вежливость, к которой он привык. — Я. . . Я, наверное, схожу, маме позвоню, хорошо? — шепчет Чонвон, а после тут же поднимается и извиняется, убегая и прижимая к себе клатч, мягко улыбаясь Чонсону. Юна закатывает глаза, упираясь локтем в стойку и смотря на Аида, видимо, дожидаясь того, что он скажет хоть что-то. Чонсон в ответ пожимает плечами, крутя в пальцах бокал за ножку. — И что это было такое? Тебе нравится его смущать? — Юна вскидывает брови, качая ногой в воздухе и тяжело вздыхая, а после подается ближе, наклоняясь к нему. — Он еще ребенок, Аид. Не надо с ним играться, хорошо? Его Деметра впервые выпустила из дома, но только под мою ответственность, так что не надо так делать. Особенно, ты знаешь, что ты сможешь от меня получить. И я не посмотрю, что ты один из Главной Тройки. — Я вовсе не хотел его смущать, — бормочет, пожимая плечами и проводя по волосам, а после переводит взгляд на двери клуба и видит, как Чонвон выходит на улицу, сжимая в пальцах телефон. — Просто немного сбит с толку. Он безумно красивый. Я давно не видел никого столь невероятного. Он словно воплощение весны.       Юна усмехается, кивая и шепча, что это точно. — Не поверишь, насколько ты прав.       Чонсон не особо понимает, о чем идет речь. Он пальцами стучит по полу, вскидывая бровь и смотря на Артемиду, потому что ему интересно, правда. Юна над ним словно издевается, усмехаясь, но не успевает что-либо сказать, Чонсона сзади обнимает Хисын, довольно усмехаясь и падая головой на плечо, подмигивая. От Юны слышно только недовольно цык, потому что Хисын к Аиду прижимается очень близко. Но для Чонсона это скорее уже привычно – почему-то его друг иногда ведет себя так на публичных мероприятиях. И только на них. На работе от него максимум дождешься осуждающего взгляда, если его оторвать от работы (или же от ожидания начала распродажи на очередном сайте), усмешку, если у Чонсона очередные какие-то проблемы. Ему часто просто забавно из-за его проблем, потому что они странные. Его личные загоны, забыл перед работой купить корм собакам, отпариватель сломался и так далее. — Обсуждаете весеннего мальчика? — хихикает, на что Юна кивает, делая глоток коктейля, пока Хисын опускается на место Чонвона, подмигивая Чонсону. Заказывает себе пару шотов текилы, и потягивается, извиняясь, что он так долго. — Надо было поговорить кое с кем. Так вот. Что там с Вони?       Да, Чонсон абсолютно не понимает, что он тут делает. Точнее, откуда Хисын его знает и, видимо, довольно близко, так как он никогда едва знакомых милыми формами имени не называет. Ему странно, что раз они так хорошо знакомы, он никогда о Чонвоне не слышал до этого, даже в каких-то бесполезных разговорах или когда Хисын бубнит себе под нос. — Вы знакомы?— Конечно. Он учится в Академии по стипендии Деметры и Гестии. Помнишь, я рассказывал? — Богини, которые остаются вечными девами? — Хисын кивает и выпивает первый шот, жмурясь и выдыхая довольно. Он откидывается немного, ставя рюмку подальше от себя и поправляет рукава рубашки и складывает руки на груди. — Так вот. Чонвон милый прекрасный мальчик, бог весны и плодородия, а также любимый сыночек Деметры, — усмехается, и Юна легко бьет его в колено, говоря, что мог бы и промолчать, а не выкладывать все вот так. — Да ладно, он бы все равно узнал. Понравился же. Ну и к тому же, согласись, он настоящая куколка. Ничего плохого, я просто имею в виду то, что он очаровательный котенок. Ну скажи же, ну.       Чонсон соглашается, кивая и незаметно мягко улыбается, легко закусывая губу. — Он красивый. Безумно. Возможно, даже красивее, чем сама Афродита.       Если бы Чонсон только знал, какую ошибку он совершил, пробормотав это.