Согревая уши

— А ваш билет? — Контролер смеряет Сережу подозрительным взглядом, но тот, ничуть не смутившись, его выдерживает и бойко отвечает: — Я только вещи помогу занести. И выйду. Честно-честно. — Он хлопает ресницами в самой невинной манере. — Вы меня можете запомнить по моим великолепным синим глазам. — Или по рыжим волосам, — подхватывает Олег, чуть с удивлением рассматривая такого уверенного и таинственного Сережу. Сейчас ни один рыжий локон не торчит из-под его теплой вязанной шапки, которую Серый нахлобучил на свою голову так, что она закрывает и лоб, и щеки, и даже верхнюю часть шеи. Денек, конечно, выдался необычайно прохладным, но все же такое закутывание в головной убор кажется Волкову странным и довольно забавным. Наверное, Сережа простудиться не хочет. Не хватало и ему еще заболеть. — Правда, Рапунцель, ну покажи свои прелестные волосы, дай нам на тебя полюбоваться! Теперь контролер недовольно смотрит и на Волкова, но все же, поколебавшись, пропускает их обоих внутрь. Сережа с готовностью подхватывает чемодан Олега и пронырливо лезет вперед, выискивая нужное купе — Олег изумляется такой нетерпеливости, но с готовностью следует за ним. — Так уж тебе хочется меня поскорее проводить, а? — неловко шутит он, снимая шапку. Гладко выбритой голове тут же становится холодно — Волков почти смирился с отсутствием волос, но вот вечно замерзающие уши и неприятное ощущение, когда короткие-короткие щетинки ловят мелкие пылинки, частицы воздуха и света, на данный момент все еще являются проблемой. Сережа, сердито зыркнув на него, не глядя кидает чемодан в свободное купе и поскорее затаскивает в него Волкова, вцепившись в воротник его теплой куртки. — Иди уже сюда, юморист. — Что, будем как в тех дурацких фильмах — целоваться тайком в купе и туалетах поезда, чтоб нас никто не увидел? — Олег только на секунду оборачивается, чтобы проверить закрытую дверь, а потом позволяет себе утонуть в объятьях Сережи и его бездонных синих глазах. Поцелуи торопливые, смазанные и быстрые — Разумовский будто очень спешит куда-то и старается урвать побольше, жарко обнимая Волкова. — Сереж, ну потише, все успеется, — бормочет Олег ему в эти губы и старается хотя бы еще куртку снять, — у нас еще есть время… — Ничего у нас нет! — с обидой и досадой восклицает Сережа, хмурясь и толкая Олега в грудь. — Каких-то пять минут — и поезд отправится, мне уже нужно уйти! Ты хочешь, чтобы я ушел? Да пожалуйста! — Он порывается к выходу из купе, но Волков, улыбаясь ловит его и целует — только через секунду приходится отстраниться друг от друга, потому что в это тесное помещение к ним присоединяется еще один будущий солдат, деловито покашляв. Олег краснеет и надеется, что он ничего не успел увидеть. Вежливо кивнув и подхватив Сережу за локоть, он быстренько ведет его к пересечению вагонов, где сейчас нет ни одного человека, и легонько встряхивает надувшегося Разумовского. — Ты же знаешь, как я по тебе буду скучать, Серый, — прижав его к стенке, бормочет на ухо и хочет поцеловать в щеку, но натыкается на досадной препятствие в виде желтой шапки, — и даже по твоему дурацкому головному убору, будь он сейчас проклят… — Нормальная шапка, — еще более обиженно отзывается Сережа, почему-то покраснев, — теплая, вязаная, уши греет… — Тут не холодно, а я хочу в последний раз полюбоваться на своего рыжика, — шепчет Олег, порываясь снять с него эту досадную шапку, но Разумовский упрямо вновь натягивает ее на уши, качая головой, — ну Серый, ну пожалуйста, чего ж ты такой колючий сейчас… Сережа смотрит на него своими синими и чуть подпухшими от слез глазами как-то испытующе, боязненно и совершенно грустно — Волков отчетливо помнит, как разговоры об армии у них часто заканчивались ссорой, такой же неизбежной, как и сама армия, и даже вчера они умудрились поругаться, правда потом очень долго, до самого рассвета, мирились в теплых объятьях друг друга, пока Разумовский гладил его бритую голову, целовал каждую щетинку и вместе с ним грустил о такой потере. Самому Олегу тоже было страсть как тяжело сбривать волосы, но уж точно это несравнимо с болью от долгой разлуки с Сережей. Разумовскому ничуть не легче — когда он ушел куда-то с утра, Волков думал, что он не захочет провожать его до вокзала, но потом Сережа все же объявился. Прямо в этой шапке. Так ее и не снимал ни разу… — Ничего я не колючий! — все-таки возражает Сережа, мучительно краснея и отводя взгляд, что не укрывается от Олега. — В чем дело, Серый? — как можно мягче, но в то же время требовательно осведомляется он, оглянувшись — время неумолимо поджимает и на улице толпятся солдаты, успевающие залезть в плацкарт в последнюю минуту. — Ты же не будешь злиться? — сдается тот, шмыгнув носом и странно зажимаясь. — Ну? Сережа топчется на месте еще какое-то время, и на его глазах выступают отчаянные слезы, когда рука медленно тянется к шапке и через силу дергает ее — она медленно сползает на лицо, закрывая пылающий румянец Разумовского, но открывая вид на гладкую голову. — Ты… ты чего натворил?! — Олег аж в сторону шарахается, пятится и никак не может поверить в происходящее. Сережа лысый. Совершенно безволосый. Ни одного рыжего волоса на его макушке нет. — Серый?! Какого хрена?! — Я… ну я… — Сережа захлебывается то ли воздухом, то ли душащим его плачем, — я сначала подумал… надо было тебя как-то… — Подумал чего?! — Олег находит в себе силы подойти ближе и прикоснуться к этой гладкой-прегладкой голове в надежде, что глаза его подводят и это все иллюзия, чья-то шутка. Сережа еще больше утыкается в свою шапку лицом и уже натурально хнычет, не стесняясь. — Зачем ты это сделал? — Ну поддержать… я видел, так в кино делают, только не в случае армии, а рака… — Он так грустно плачет, что руки Волкова против воли обнимают его за плечи и прижимают к себе, — вот и подумал, подумал, что ты обрадуешься, если у меня тоже волос не будет, а потом так страшно испугался… не смог, не смог тебе это сказать сразу, так обидно было… — Сереж, — Волкова одолевает неконтролируемый смех, — господи, Сереж, дурак ты бестолковый, маленький идиот… Тот, вдруг встрепенувшись и злым жестом вытерев слезы, отпихивает от себя смеющегося Олега: — Прощай. — Да стой же ты! — отсмеиваясь и хихикая, Волков вновь его ловит и теперь прижимает к себе уже спиной к груди. — Ну какой же ты… ты ж свои волосы еще больше меня любишь, так зачем сбрил их? Тоже мне, гений… Слов не находится, поэтому несколько секунд они стоят в тишине, при этом пытаясь друг друга побороть — Сережа сердито отбивается, а Олег все обнимает и обнимает, утыкаясь губами в гладкую макушку. Это очень непривычно и кажется неправильным, будто Волков целует кого-то другого, но сердце, томительно сжимающееся, подсказывает, что все происходит верно. Сережа ведь ради него постригся. Хотел сделать приятно. Таким сокровищем пожертвовал — и все для своего Олежи. — Все не так плохо, Серый, — вздыхает он, покрепче стискивая его в объятьях. Тот, наконец, перестает вырываться и теперь только сердито сопит, неуверенно кладя свои ладони поверх рук Волкова. — Я ужасно выгляжу… — Неправда. Да и потом — отрастут очень быстро. Я вернусь, а ты снова будешь лохматым, и все твои патлы тоже при тебе будут… — Неправда, — эхом повторяет за ним Сережа, но звучит с потаенной надеждой. — Ты точно пораньше вернешься… — Как можно скорее к тебе помчусь, — кивает Волков, внезапно ощущая острую тоску — будто только сейчас осознает, что их время неумолимо подходит к концу. — Ну же, Серый, повернись ко мне, — тот неохотно подчиняется, и Олег грустно ловит его лицо в свои ладони, — я очень, — осторожный поцелуй, — очень, — Сережа нехотя ему отвечает, — очень, — еще один искренний и глубокий поцелуй, — тебе за это благодарен. Очень. И не хотел на тебя сейчас сердиться… — Но мне стоило показаться тебе раньше, — вздыхает млеющий Разумовский, вяло оглядываясь. Волков, не сдержавшись, проходится подушечками пальцев по его вискам и выступающим под кожей венкам, отчего тот морщится. — Ну что ты делаешь? — Уши твои согреваю, — не может не улыбнуться Волков, накрывая алеющие кончики своими ладонями и чуть их массируя. — И уж точно справляюсь с этим еще лучше своей шапки. Они пару минут стоят вот так, глядя друг на друга, поглаживая, обнимая, трогая и продлевая последний их момент до бесконечности — им все никак не достаточно этих трепетных касаний и встреч глаз, да и никогда, кажется, не будет… Потом поезд, резко засвистев, вдруг трогается, и Волков, не удержавшись, падает сверху на Сережу, придавливая его своим телом. — Это что такое? — бубнит Сережа ему в теплую куртку, широко распахнув глаза. — Мы что… куда мы едем? — В армию, кажется, — произносит Олег и вновь начинает смеяться. — Господи… — Куда-а-а?! — вопит Разумовский, спихивая Волкова с себя и одним прыжком вскакивая на ноги. — В какую еще армию? — Ты же не хотел со мной расставаться — вот теперь и не расстанешься, — наполовину довольно ухмыляется Волков, вновь начиная смеяться. Сережа закрывает лицо руками с горестным вздохом, который тоже перерастает в смех. — Все, Серый, вовремя ты подстригся, за своего сойдешь. — А что же мне сказать потом тому контролеру, когда я приеду обратно? — не прекращая задыхаться смехом, стонет Разумовский, досадно сжимая в руках ту самую вязаную шапку. — Скажешь, что задержался, согревая уши, — с улыбкой подсказывает Олег, пока поезд все ускоряется, ускоряется и ускоряется…