Тварь божья

На руках и животе - синяки и ссадины, на внутренней строне бедра, прямо возле колена, - гематома и царапины. Слез не осталось, а слова глубоких фанатиков врезаются лезвием в их великого Бога. Ранят сердце, точнее ту истоптанную кашицу, от него оставшуюся, впиваютя в душу их, крайне, искренне, фанатично, смертного бога. Надо стать бòльшим, хочется соответствовать, чтобы не разочаровать хотя бы себя. Но отчаянно не получается. Слишком плохо. Почему их Божеством не оказался кто-то умнее, лучше, надежнее, выше всего? Тот, кто и вправду мог справиться со всем этим? Фанатизм, зачем-то, направлен именно на него, жаль что справлялся он с этим, как морально, так и физически, только пока не сталкивается напрямую. Пол в церкви был холоден, каменные кирпичи больно встретили парня, кожа с подушечек пальцев ободралась при падении, а от глаза растекалась ноющая боль. Видеть что-то - привелегия, особенно когда все тело ноет от боли, а руки и лицо болят особенно сильно, невероятно сильно. Болят резко и с кровью, песок и пыль улицы впиваются в маленькие ранки, отчего обрабатывать все это станет труднее. Синяки почти сошли, глаз, чудом не утративший зрение, почти не болит, а выбираться из плача почти невозможно. Жалкое зрелище. Даже Зонт считает так же, но остановиться - не его сила, - не его право. Это уже четыре дня подряд, а Алебард снова спрашивает, можно ли ему войти, на что опять не получает ответа. Он не железный, уже нет, но исправно приносит ему еду два раза в день, правда приходится забирать назад, исправно пытается успокоить Зонтика даже через запертую дверь, исправно выполняет свои и его государственные дела, периодически засиживаясь над ними почти до самого утра, углубляя свои синяки под глазами, и иногда даже забывая поесть. Он наконец выбирается из под одеяла, и выходит из комнаты, открыв дверь. Глаза, как и все вокруг них, красные, тело не совсем слушается - лежать с минимальными движениями четыре дня подряд, довольно утомительно. Скованные обычно движения, теперь еще и неловкие, и пока парень старается не упасть и не удариться обо все, что нельзя, доходит до кухни. Все мысли остаются позади. Он дошел, а на кухне сидел, кажется, совсем неизменный Алебард. Та же бледно-голубая мантия с сероватым силуэтом алебарды на спине, надетая почти нараспашку, отчего оголяющая ключицы. Все те же, с самого его появления седые, волосы стянутые в низком хвосте, костлявые, будто паучьи лапы, руки, сейчас чуть постукивающие по столу пальцами, а взгляд все таких же серых глаз устремлен в окошко почти у самого потолка. Всем своим видом, правда, встревоженный, с чуть более темными синяками под глазами. - Алебард? Ты не занят? - голос, после почти дня молчания, и трех дней рыданий, совсем тихий и подрагивающий. Он оглядывается. Воровато проходясь по всему лицу Зонтика, по всей его фигуре и, кажется, по всей его сущности, досконально проверяя на подлинность. Поднимается, чуть шатко подходит к парню, сокращая между ними расстояние до минимума, допустимого подчиненному и начальнику, допустимого Богу и твари им созданной, до минимального данного для них расстояния. Останавливается, чуть сгорбливаясь наклоняется, и ждет. Зонтику не приходится поднимать голову для кивка, достаточно просто взгляда. - Господин Зонтик, - колени говорящего многовенно приземляются на каменный пол с громким, будто задавили голубя, звуком. - Господи,.. я.. Он обнимает парня за талию, бережно, но крепко захватывая его, стараясь впитать каждой клеткой тела. Сейчас, стоя на коленях, Алебард для него на уровне ребер, и Зонтику вправду непривычно. Он, чуть дрожа от странной теплоты момента, опускается лбом на макушку Алебарда. Его первый министр нюней не был, отнюдь, несгибаемый волей, создавший страну по ее, убитым алчностью, осколкам, он представал спасителем, но несгибаемая суть и прочнейшая сталь не могли долго оставаться в оружейной, а выходя на бой, понимать, что тот, кто выковал тебя таким, что Великий, давший тебе жизнь, мученически страдает, чертовски сложно. Эта поза протекает еще семи минутам, перед тем как Алебард, опомнившись, не поднимается, начиная говорить о том, что Зонтик не ел уже как четыре дня, поспешно выбегая на лестницу. Слуги уже спят, а поблизости, на верхнем этаже, никого кроме них не бывает, потому министр, чуть не забывая поднять полы мантии, сам бежит в погреб. Зонтик тепло улыбается.