купидон по фамилии «гаус»

— гляди, какой выпендрёжник. только вышел, а уже ухмыляется, мол, смотрите, меня всей стране показывать будут. серёжа смотрит в экран почти раздражённо, почти зло, почти завистливо и ещё много «почти» дальше по списку. максим поражает своей органичностью, смотрит в толпу подобно императору, к которому пожаловали подчинённые. — впервые туда попал, а столько пафоса. почему «почти»? потому что не получается на максима всерьёз злиться: смотришь на неловкую улыбку, видишь непостоянные огоньки в зрачках — и сам не замечаешь, как уголки губ нещадно растягиваются. даже сейчас, какая-то далёкая часть его мозга упрямо хочет заставить улыбнуться, посмеяться даже не с шутки, а с максима в целом. но нельзя. артём, сидящий рядом, примет за шизика. или вообще не примет, тут уж как перепадёт. и серёже несмешно от максимовых шуток как раз потому, что он опытнее и старше в плане юмора. не для того он со старшей школы оттачивал своё мастерство, чтобы в тридцатник хихикать от посредственных шуток про бывших. артёму, справедливости ради, тоже не шибко-то и весело. четыре года совместного проживания в университетском общежитии дали свои плоды: он теперь может спокойно предсказать любую шутку наперёд. возможно, с университета он не унёс знаний, но уж точно утащил на плечах багаж мнимой (такой же, как и у серёжи) неприязни к максиму. — позер. — скука. серёжа переключает канал, потому что даже детские мультфильмы поинтереснее будут. ну или в небо можно посмотреть, уровень информативности примерно тот же. — верни, если хочешь. артём даёт своё тяжеленное разрешение переключить канал обратно, «если хочешь». серёжа уже готовит раздражённую интонацию, чтобы выдать однозначное «нет», сгорающее в языках пламени страстной ненависти, однако гаус его опережает: — вижу же, что хочешь. и вижу, как далеко ты со своим самообманом зашёл. профессиональная работа, должен признать. «психолог ебучий», — думает серёжа. в горле першит. он кашлем устраняет неудобства и не обращает внимания. — настолько профессиональная, что аж цветочки твои не осмеливаются прорастать. хотя пора бы уже, год себе места не находишь. серёжа поджимает губы. — а где мне место? — в больнице, серый. чтобы потом тебя максим оттуда вытаскивал с цветками в составе крови. серёжа хочет послать артёма нахуй, чтобы закрыл рот и не трепал языком, но не посылает. точнее, не успевает. — а он, кстати, мучается куда хуже тебя. видимо, умеет свои чувства к носатым шутникам признавать. с этими словами артём выходит из комнаты.

***

к этому разговору они возвращаются нескоро, да и то потому, что говорить, впрочем-то, не о чем. серёжа считает артёма неимоверно скользким, наполовину состоящим из лицемерных улыбок и фраз. — ты болел хоть раз? — спрашивает серёжа доверчиво. — нет, — отрывая понурый взгляд от телефона, отвечает артём. — я разве похож на человека, способного полюбить до безумия? — безумия?.. — а как это иначе назвать? — монотонно отчеканивает артём. — в груди и венах из ничего распускаются целые бутоны, и их потом приходится оттуда вытаскивать — чем не сумасшествие? серёже артём кажется парадоксальным: холодный, монотонный, во многом циничный и совершенно безэмоциональный — и всё равно притягательный. у них такие отношения, что серёжа наизусть знает его номер, выливает на него все переживания, а другом назвать не может. язык не поворачивается. возможно, из-за того, что он апатичному артёму лишним грузом на плечи ложится. он близко, но катастрофически далеко, примерно на расстоянии самой близкой к земле звезды. — извращение вселенной, я считаю, — кивает серёжа. артём согласно поджимает губы. у серёжи с прошлого раза не выходит из головы фраза о максе, который «мучается куда хуже него». глупо предполагать, что максим действительно страдает от неразделённой любви, об этом серёжа уже думал, и довольно много. вывод — артём либо снова метафорично хотел сказать что-то загадочное, либо просто пошутил. не вяжется у серёжи образ максима и понятие влюблённости.

***

телефон противно трещит, на дисплее отображается ёмкое «Артём Гаус». серёжа спросонья мычит: «алло» прямо в трубку. — в телеграм зайди, — без лишних прелюдий приказывает звонящий. — не бросай трубку. серёжа встревоженно открывает приложение телеграма, заходит в самый верхний чат — там кружочек с видео. на нём некто смазанный отвратительным качеством самсунговской камеры тараторит невнятным голосом фразы. лишь прислушавшись к говору, серёжа узнаёт голос максима, а затем подмечает и нежно-голубой свитер, из которого он не выходит, кажется, сутки напролёт. — и что? — как можно монотоннее спрашивает серёжа, скрывая интерес. — зачем ты ездил на его… — следующее, серый. в голосе артёма заметно раздражение, и серёжа замолкает, тут же пролистывая вниз. в следующем кружочке максим всё так же стоит на сцене, далеко от камеры, и серёже мерещится, что он болезненно держится за грудь. или не мерещится? максим кашляет и роняет микрофон так резко, что серёже приходится перемотать в начало, чтобы убедиться — ему не показалось. на видео видно, как оператор вскакивает с места, и предположительно, мчится к максиму. серёже, правда, все ещё непонятно, зачем артём ему это отправил. в нём максим вызывает смешанные чувства, где негатив, на его взгляд, перевешивает. он не парень максима, не брат и не друг — так в чём смысл присылать его коллапс, заснятый смертельным позором на камеру? — секунду, сейчас ещё вышлю. — зачем? — чтоб ты покопался в своей черепной коробке и нашёл там человеческие чувства, блять, — артём не на шутку разозлён, и лучше его со своими глупыми вопросами не донимать. пару секунд спустя приходит еще один кружок: уже светлый, в нормальном качестве. максим без сознания лежит на пассажирском сидении. «всё ещё не можешь перестать его спасать?», — едва не вырывается у сережи. к счастью, он достаточно сдержан, чтобы оставить этот вопрос при себе. — и что с ним? — цветы, — с готовностью твердит артём. — приедешь? серёже начать упрямиться не даёт твёрдый тон артёма. — куда?

***

максим при пробуждении не хочет открывать глаза — белые стены и свет люстры совсем не мотивируют. секунды хмурого недоумения и попыток вспомнить, как он сюда попал, резко прерывает боль в горле. режет. снова. перед глазами плывет, в тумане он по привычке ищет тазик под кроватью, но в руки упирается холодный пластик, а через секунду наружу рвутся окровавленные синие лепестки. он сплёвывает их через боль, при попытке прочистить горло рвёт целый бутон — большой, царапающий ротовую полость василёк. открывая глаза, ничего хорошего не видит: прямо под носом красный таз, по сторонам белоснежные стены, справа чья-то смазанная пеленой слёз фигура. он часто моргает, но его снова заставляют задыхаться эти проклятые цветы в глотке. в этом мире опасно даже влюбляться. он уронил корону, сложившись пополам прямо на сцене, потерял защиту, как только болезнь застала его врасплох. теперь максим заяц не только успешный стендап-комик, но и влюблённый идиот, жертва своих же чувств. ему противно на всех уровнях: от липкой крови на ладонях, от духоты, от стыда, от жалости к себе… а всё потому, что не видать ему человеческой любви. не только от любимого серёжи, но и от людей в целом. как можно его полюбить? такого эгоцентричного и высокомерного, такого бездарного псевдокомика, глупого и добивающегося внимания? он продаться готов за похвалу, жизнь отдать за общественное одобрение и всё своё существование скрасить страданиями, лишь бы серёжа его любимым признал. — кому я такой нужен? — вырывается у него сквозь кашель. он отчаян, ему даже неинтересно, кто рядом. его душит не только целый сад, расцветший в лёгких, но и безнадёга. — узнаю тебя. артём вздыхает так устало, как может только искренне преданный человек. максима на секунду передёргивает. — таких, как ты, все любят, макс. просто ты себя любишь сильнее, чем все они вместе взятые, вот тебе и кажется этого мало. и он тебя тоже любит. — не пизди. артём усмехается: «как обычно». — если бы не любил, не стал бы к тебе сюда выезжать. — если бы любил, я бы не мучался, тём. — он просто упёртый, как и ты. внушил себе, что не любит, вот и ходит как ни в чём не бывало. у максима вместе с васильками вырывается капля надежды, на щеках подсыхают слёзы. психолог из артёма отменный, ему можно доверять. — спасибо. — нихуя себе, — с искренним удивлением выдаёт артём. — впервые в жизни от тебя слышу. — иди нахуй, — сквозь кашель упрямится максим, у артёма на лице написано: «вот, так привычнее». максиму стоило бы благодарить артёма гораздо чаще, хотя бы за то, что он всегда рядом. однако максиму слишком больно, чтобы интересоваться, зачем артём вообще пришёл на его концерт и отвёз его в больницу.

***

серёжа не мчит. и на спидометре совсем не число «79». и он не торопится к максиму. а ещё серёжа действительно преуспевает в самообмане. он приезжает на адрес с самыми непонятными мыслями: одна перебивает другую, та пытается опередить третью, параллельно сбивая четвёртую… серёжа не знает, что его ждёт. зайдя внутрь, он набирает артёма. — где… — неожиданно замолкает серёжа, едва не выпалив: «где макс?». он ведь приехал не потому, что максиму плохо, а потому, что артём так сказал, верно? — на втором этаже, триста вторая палата, — без лишних вопросов отвечает артём. они пересекаются у двери в палату. артём равнодушно кивает в её сторону, мол, заходи и смотри, что с ним стало. — ему реально… — мысль застревает комком в горле. хорошо, хоть не цветком. — ему реально из-за меня плохо? — а я тебе разве не в лоб это сказал? — из-за небольшой разницы в росте артём смотрит снизу вверх, что придаёт его взгляду серьёзности. хотя, казалось бы, куда серьёзнее? — думал, ты шутишь… — я похож на комика? — уже с неприкрытым раздражением спрашивает артём. — это вы с максом тут шутники, каких ещё поискать надо, меня не приплетай в ваши ряды. максим за дверью заходится в очередном приступе кашля. — всё, иди, — отрезает артём, открывая дверь и заталкивая серёжу внутрь. у серёжи внутри всё переворачивается от увиденной картины. максим кашляет громко, каждый раз едва не разрывая горло. его губы в крови, она стекает с подбородка, а в тазике на коленях покоятся бутоны смертельных васильков. каждый может оказаться последним. в груди щемит не то от жалости, не то от ужаса. серёжа подходит ближе к койке, в неконтролируемом порыве убирает волосы со взмокшего лба максима. тот смотрит так беззащитно и покорно, что серёже не хочется уходить. невозможно смотреть на то, как страдает твой любимый человек. даже для упёртого серёжи всё встаёт на свои места: и желание помочь, и чувство непрошенной жалости, и волнение в груди. по его телу проносится дрожь, которая вовсе не является знаком равнодушия. серёжу даже в какой-то степени злит его глупость, из-за которой это состояние стало для максима привычным. хочется заламывать руки или бить стены, но это уже по части макса. — всё же, гаус был прав. максим собирается вновь высвободить из плена своих лёгких несколько цветков, но внезапно чувствует пустоту на их месте. грудь уже не распирает, как минутой ранее, и максим шокировано стирает с глаз слёзы. он делает глубокий вдох, только чтобы убедиться в своей свободе от проклятия неразделённой любви. — так ты… — упёртый баран, знаю, — серёжа стыдливо опускает голову. — извини. максиму не до извинений. он улыбается как самый настоящий идиот, отчего серёжа не может сдержать и своей улыбки. странно, учитывая окровавленные зубы макса, но ведь это любовь. он берёт со стула полотенце и промакивает подбородок максима, после чего помогает ему встать и приблизиться к умывальнику. уже включая воду, он слышит: — серый, я сам. но серёжа упрямо намыливает ему руки, и максиму остаётся только поддаться. — тебя сюда гаус привёл? — спрашивает макс. — да, — отвечает серёжа. — извини, что не по зову сердца, — улыбается он. — артём у нас прямо купидон. — ага, — счастливо откликается тот. — купидон по фамилии «гаус». серёжа усмехается. — кстати, правда, что ты выкашливаешь любимые цветы своего возлюбленного? — романтично, ебать, — закатывает глаза макс. — если твои любимые цветы — это васильки, то да, это правда. серёжа выдаёт удивлённое «ого». — у тебя маргариток случайно там не было никогда? — саркастично интересуется максим. «конечно, не было», — додумывает он сам.

***

артём проснётся от удушья с мыслью о том, что лучше бы не просыпался больше никогда. в груди вместе с васильками и маргаритками живёт надежда, что двойная влюблённость убивает вдвое быстрее.