порочная любовь

— Я думал, что вы сегодня будете вместе, как всегда, — Феликс виновато поджимает губы и скорее отводит взгляд от друга, который выглядит слишком бледным и потерянным. — Он… У него дела, — Сынмин кивает головой, больше отвечая себе, чем Феликсу, который уже трижды пожалел, что начал этот разговор. — Все ведь в силе? — Конечно. Сынмин пытается натянуть улыбку на лицо, но та выходит слишком бездушной и кажется немного кривой. У него нет другого выхода, кроме как улыбаться и кивать головой, как китайский болванчик. Сегодня его день рождения, самый долгожданный и волнующий день, который он планировал провести с друзьями и Хенджином, которого не будет. Он сам виноват, все испортил и даже не заметил этого, когда слишком много на себя взял и пытался перевести их отношения на другой уровень. Только почему он решил, что другу это надо? С чего он решил, что если тот поддерживает ЛГБТ-сообщество, то относится к нему? Сынмин чувствует себя глупым дураком, который правда поверил в то, что незаметная искра в глазах Хенджина что-то значит, что слишком нежная улыбка и тёплый взгляд, которым он всегда смотрит на младшего, что-то значит. Значит. Целое ничего и пустоту вокруг него. — Ты так и не рассказал, — Феликс говорит это ненавязчиво, как будто случайно обронил связку ключей, пока шёл домой. — Нечего, — Сынмин безмятежно жмёт плечами и отворачивается в сторону, зажмурив глаза, как будто это его действительно не трогает, просто что-то попало на слизистую. — Я просто обознался. — Это…? Сынмин даже не пытается думать о том, что имел в виду Феликс. Ему совершенно все равно, не так, как хотелось бы, потому что что-то давит, душит и не даёт свободно вздохнуть, но все равно. Больше нет сил переживать и накручивать себя, нет сил думать о том, чтобы было бы, не признайся он тогда, не скажи отчаянное и в тоже время, слишком самонадеянное: «Я влюблён в тебя, хен». Чего он ждал? Что купающийся во внимании девушек Хенджин радостно улыбнётся, достанет из кармана радужный флаг и скажет ответное: «Я тоже»? Это было жестоко, по крайней мере сначала, ведь хрупкое влюблённое сердце задеть очень просто, даже если не хотелось. Хенджин точно не урод, который разбивает чужие сердца, особенно, если это его любимого донсена, который просто запутался и перепутал сильную привязанность с влюбленностью. Хенджин вовсе не хотел быть грубым и резким, но он был таким, о чем сожалеет, но пока не готов в этом признаться. Но прорыдав всю ночь в подушку, изрядно подпортив ее внешний вид, Сынмин слишком быстро смирился. Таким как он другого выхода нет. Тебе придётся запихнуть свои чувства внутрь, заколотить их досками, которые острыми шипами роз оплетены, что впиваются в лёгкие и оставляют рваные раны. Попытаться все вернуть назад он не решился, Хенджин ясно обозначил свою позицию в этом деле. Презрительного взгляда и белых поджатых губ до конца жизни хватило, больше ему не надо. Больше просто не выдержит. — Расскажи, тебе станет легче, — шепчет в макушку Минхо, прижимая к себе подрагивающего Сынмина, который сипит и размазывает слёзы по лицу. — Оторви эту боль и вышвырни, растопчи… Что угодно, только не позволяй ей диктовать свои правила. Сынмин просто не мог. Он не мог свалить на других то, что днями носил в себе, а по ночам кричал в подушку, сжав ее пальцами так сильно, что после часов истерики было просто невозможно их разжать без боли. — Все в порядке, хен, — улыбается слабо, не чувствуя, как пекут губы, когда соленые слёзы попадают на свежие раны. Ничего не в порядке, Минхо это знает и срывается, когда видит беззаботного Хенджина, который сжимал очередную девушку в углу, шепча ей грязные пошлости на ухо. Ничего не в порядке, но Минхо и не обещал, что будет молчать, что просто стерпит это, даже если вины Хенджина нет, но он причинил боль Сынмину и этого достаточно. Он кричит громко, не жалея горла и воздуха в легких, которые начали беспощадно гореть, как после длительного бега, который он терпеть не может. Кричит грубости, которые Хенджин заслуживает, кричит и замечает, что тот совсем не тот. Нет той надменной усмешки, что всегда была на его лице, нет озорства в глазах, которое просто выводило из себя. Ничего нет, только пустота, которая такая же, что и к Сынмину привязалась. Минхо лишь напоследок советует разобраться с собой и почитать какой-нибудь литературы. Он знает, что происходит с младшим, но упорно молчит, не давая никаких подсказок, пусть сам это расхлёбывает. Сынмин Хенджина неделями не видит, избегает те места, которые старший полюбил и рассказывал о них с восторгом. Ему нужно время, нужно разобраться и наконец-то успокоиться. Только вот успокоиться не получается, лишь согнувшись пополам, осесть на грязный пол университетского туалета и надрывно рыдать, когда взгляд случайно цепляет того, по кому душа тоскует. Сынмин себя ненавидит, и свои чувства к Хенджину тоже, потому что не отпускает, не пахнет привязанностью, о которой ему говорили, пахнет чувствами, которые давно перешли отметки «влюблённость». Он скучает, безумно скучает и ничего не может поделать с собой. Но этот ад хочется прекратить, нет сил терпеть и прятаться, когда видит друзей, от которых отдалился. Ведь они вовсе не его, а Хенджина. Сынмин им всегда был чужой, какой-то отдалённый и все время находящийся в себе, но Хенджин его понимал, прекрасно чувствовал, от этого и породил то, о чем даже было запрещено думать. — Сынмин. Ничего не чувствует, жмурится сильнее, когда в нос бьет запах дорого одеколона, который не каждый себе позволить может. Но он знает, кому он принадлежит, знает, чьи тёплые руки сжимают его в крепких объятиях и чей хриплый голос шепчет что-то утешительное на ухо. — Простипростипрости. В какой-то момент даже кажется, что мир сошёл с ума, ведь не может такого быть. Не может Хван Хенджин сидеть на полу в дорогущих брюках от Армани и прижимать его рыдающего к себе. Не может, но почему это происходит? Почему слегка шершавые пальцы проезжают по его лицу и стирают горькие слёзы? Сынмин верит, как какой-то наивный глупец, шепчет, что прощает и жмурится, когда тёплые губы целуют его в висок. Разум кричит о том, что не стоит верить, не стоит доверять и прощать, велит одуматься, разорвать такие нужные объятия и вывалить все, что внутри скопилось, ужалить сильнее, чем самый ядовитый скорпион. Но влюблённое сердце кричит обратное, заверяет Сынмина в том, что нет ничего плохого прижаться спиной к крепкой груди, ловя чужое быстрое сердцебиение, нет ничего плохого в том, чтобы поверить тому, из-за кого слёзы последние недели лились. А Хенджин сам себя простить не может. Сжимает в руках хрупкого мальчишку, а внутри шторм бушует. В нем миллиарды противоречий, годы вдалбливания в голову гомофобных взглядов, которые казались правильными, казались адекватными и такими, какие должны быть. Да, он принял Сынмина, но совершенно не интересовался его личной жизнью и всем этим, за что лучший друг боролся. Ему было плевать, пока это не касалось его. Хенджин был из тех, кто осуждал и недовольно бормотал: «Дома занимайтесь своими делами, а не при детях». Он чертов придурок, который дальше своего носа не видел, который не специально обижал Сынмина, который всем сердцем боролся за свободу, которая была ему нужна, которая была правильной. Хенджин знал о том, что его дядя был несчастлив в браке, что хоть детей своих он любит, то жену точно нет, брезгливо морщится и избегает контакта с ней. Она ему чужая. Хенджин такой жизни не хочет, но всецело движется к ней. — Прости меня, — оставляет беспорядочные поцелуи на шее и плечах, совершенно не сдерживая слез, что лезут изнутри. — За что? — хмурится Сынмин, ведь не считает старшего виноватым, это ведь его вина, что чувств оказалось больше. — За все прости, — совершенно не стесняясь своего уязвлённого состояния, срывается Хенджин, рыдает, как маленький, прижав к себе парня, в которого влюблён, но не давал этим чувствам волю, давил их, гнал от себя подальше. — За то, что любовь твою растоптал, хотя сам в тебя влюблён. За то, что совершенно тебя не понимал, что насмехался, когда ты пытался о своём сказать, когда пытался… Сынмин не слушает, выпутывается из цепких рук и разворачивается, оказавшись лицом к лицу. Смотрит так серьезно, хотя лицо до сих пор блестит от слез, а новые вот-вот сорвутся и потекут вниз. Хенджина он за все готов простить, лишь бы только не видеть его слез, от которых внутри больно делается. Хенджина он безумно любит, хоть и не правильно это, нельзя так, но по-другому не может. И пусть Хенджин в него влюблён, это ведь не значит, что любит, а его, Сынмина, любви как раз на двоих хватит. Ведь так правильно, так надо. Подаётся вперёд, врезаясь своими губами в хенджиновы, готовый к тому, что его сейчас оттолкнут, что опять растопчут чувства, но он к этому теперь готов, хоть и не хочет этого. Но Хенджин не отталкивает, лишь ближе к себе прижимает и обхватывает лицо руками, не позволяя отодвинуться. И пусть он просто влюблён, но он уверен, что все впереди, что с Сынмином он научится любить.