Я почему таким злым был, Феденька

— Мы устали тебя содержать, — сказала мама. — И в твоей комнате бы поместилась ещё одна машина! Новенькие зелёные жигули. Поверь, пользы от них куда больше, — поддакнул папа. Дядя Фёдор, как любой состоявшийся человек двадцати лет от роду, зловредно плюнул на помытый матерью пол и пнул ножку отцовского стула. — Ну и пожалуйста! Ну и подумаешь! Буду жить как Стас Аскет. Поеду на базу… А затем он начал собирать свои пожитки, и родители за его спиной ну ни словечка не сказали! Отец вообще начал искать подержанные жигули, развернув огромную газету, мать включила бразильский сериал и стала сморкаться в бумажные платочки чаще, чем можно ожидать от среднестатистической женщины. Дядя Фёдор не мелочился — в таких вещах мелочиться было совершенно нельзя! Он забрал из спальни родителей громоздкий чемодан, с которым гастролировала мать, и вытряхнул из огромной походной сумки все бережно припрятанные порно-кассеты. Затем подумал и вернул одну назад; надпись на обложке соблазнительно манила: «Папочкин сервелат». Помимо кассеты, конечно, он спиздил из дому всё, что лежало плохо. И всё, что лежало хорошо — тоже. В ход пошёл запас тушёнки с балкона; оливки, срок годности которых истёк 12 лет назад; открывашка, маленькая кастрюля без крышки, термос кричаще-красного цвета… и все его трусы. — Я ухожу! — крикнул он очень громко, стоя в прихожей в одном кроссовке. — Господи! — всхлипнула мама, не любившая на самом-то деле вспоминать бога. — Стервец! Ты до чего мать довёл? Мы думали ты уж давно ушёл, подонок! Иди, иди, и чтоб глаза мои тебя не видели! В спину Дяде Фёдору полетел тапок. Дядя Фёдор полетел по лестничному пролёту вниз. Будучи не самым глупым, он прихватил с собой отцовскую заначку в замызганном целлофановом пакетике, и пакетик приятно шуршал в кармане и грел ему душу. На эти деньги он смог раздобыть себе билет на ближайшую электричку, не особенно раздумывая над тем, куда занесёт его судьба. Ему продырявили билет и харкнули под ноги, и какая-то бабка с огромным задом стояла у него над душой, пытаясь отжать сидячее место. — Пошла нахуй! — твёрдо и без смущения сказал Дядя Фёдор. — Дрвня Пртквшно, — прогундел бесполый голос из потолочного динамика, и Дядя Фёдор, подгоняемый кондукторшей, вылетел из вагона как пробка из вина. На станции красовалась огромная надпись «Деревня Простоквашино», правда, половина букв была перевернута, и Дядя Фёдор подозревал, что некоторые были написаны говном… В любом случае, всё это не имело особенного значения. Потому что в кармане Дяди Фёдора коротал время бумажный свёрточек со шмалью. На станции не было ни одной живой души, и он, наплевав на всякие правила приличия, сел прямо на дорожную сумку, лицом утыкаясь в коленки. Что-то зычно хрустнуло. Хоть бы не кассета! Но самокрутка, ароматная и свежая, перебила даже мысли о кассете. Что было говорить о прочем! — Неправильно ты, мальчик, куришь, — сказал кто-то сзади. Дядя Фёдор подпрыгнул, как в жопу ужаленный, и с перепугу выбросил самокрутку вон! На лету её вдруг поймала серая тень, на поверку оказавшаяся раскабаневшим полосатым котом с лицом прожженного опера. — А вот я, — промурлыкал кот, а затем достал из шубы зажигалку и чиркнул ею. — Я курю правильно! Учись, салага. Дядя Фёдор побежал изо всех ног! Куряще-говорящий кот остался на станции, и, слава всем существующим богам, остался там один — сумки Дядя Фёдор прихватил с собой. Перед глазами у него танцевали цветы, огромные тыквы и маленькие морковки; пырей, разросшийся у забора, и почему-то собаки с фотокамерами и в кедах. — Ой, — очевидно, ойкнул перепуганный Дядя Фёдор, когда одна из собак вдруг не развеялась, подобно туману, а оказалась вполне живой и настоящей. Сам Дядя Фёдор упёрся носом в пахнущий самогоном жилет собачьего хозяина. И от того повторно сказал: — Ой. Собачий хозяин глядел на него, как на говно. Ну, откровенно говоря не то чтобы, и всё же... Под жилетом у него была тельняшка, прожженная бычком тут и там, а на ногах он имел грозного вида камуфляжные штаны и грязные берцы. Он был усат, волосат и стар. Строго говоря, он был совершенно и неоспоримо точно во вкусе Дяди Фёдора. — Не лезь, Шарик! Зашибу блядюгу, — гаркнул тип, и у Дяди Фёдора тотчас зазвенело в ушах и перед глазами опять чего-то затанцевало. — Ты кто такой будешь? На местного не похож. Тип крутил седеющий ус и хмурил редеющие брови. Собака — должно быть, Шарик — суетливо шевелила носом. Почуяла запас тушёнки, стерва. — Да я и не местный, — робеюще проблеял Дядя Фёдор, сражённый наповал. — Я вот, ну.. э.. на лето приехал. Видите? — Вижу, — и он зашагал вперёд. Половина дня ушла у Дяди Фёдора на то, чтобы отыскать домик для прозябания жизни. За сущие копейки его поселили в избушке покойной бабки Нины, которая, стало быть, в том году сломала шейку бедра и умерла прям на этой кровати (а мы и бельё то опосля не меняли, всё как есть оставили!). Самым удивительным в избушке покойной старухи оказался кассетный проигрыватель, который стоял тут на радость её внукам, и пара припасённых сказок о школе тётушки совы. Не то чтобы всё это вписывалось в концепцию жизни Дяди Фёдора, но проигрыватель он бережно расцеловал и уложил «Папочкин сервелат» на полку с ним рядом. Другая половина дня ушла на уборку — на смену старухиного белья, на мытьё кастрюль с подгоревшей кашей, на большого паука, висящего в углу. К ночи Дядя Фёдор вдруг обнаружил, что не может более встать. И не встал. Ему снились яркие сны: как он выкапывает на кладбище сундук сокровищ, держит в доме уродливого птенца галки и пёструю огроменную корову с венком на голове; как родители отправляют ему посылки в деревянных ящиках, а в посылках, конечно, всё сплошь «Раковые шейки» да «Шишкин лес». Как бы то не было, он проснулся в пять утра, когда у соседнего дома во всю мощь глотки заверещал петух, а потом заколотили вокруг ведра и началась какофония, достойная, по его скромному мнению, Простоквашино. А делать было решительно нечего. Он полежал то на левом, то на правом боку, затем перевернулся на спину. Вздохнул. Встал и подтащил колченогий столик с махоньким телевизором прямо к кровати, поплотнее задёрнул шторы и вставил в кассетный проигрыватель «Папочкин сервелат». В «Папочкином сервелате» кто-то вставлял свои кассеты далеко не в проигрыватель… Жилистый мужчина на экране достал свой огромный блестящий жезл из штанов, и Дяде Фёдору стало так хорошо, что аж поплохело. Мужик был по настоящему хорош собой, и, как по заказу — усат, немного седовлас и хмур. Дядя Фёдор стянул штаны вслед за ним, и понеслось… Когда он был уже на финишной прямой, дверь в его избушку (не в ту, о которой вы думаете), затряслась от ударов. Кто-то неистово стучался, и Дяде Фёдору срочно пришлось натянуть брюки и остановить все грязные извращения, о каких он мечтал. На пороге стоял вчерашний тип. Уже не в жилете, а в синем пиджаке и с сумкою через плечо. В руках он держал пачку конвертов и с десяток газет. — Я почтальон, — молвил он, но Дяде Фёдору показалось, что тут не почту разносят, а раздевают его взглядом. — Печкин меня зовут. Газеты брать будешь? — Буду. Пока Дядя Фёдор метался по дому в поисках звонких монет, Печкин стоял на пороге и крутил усы. В одно мгновение он будто увидел что-то очень вздорное и возмущённо крякнул: — Это у тебя что? Когда Дядя Фёдор проследил за его пальцем, он с отчаянием наткнулся на застывшее в экране телевизора изображение — огромный член в чьей-то узкой жопе, и перепутать его было решительно не с чем. — Э, — сказал Дядя Фёдор. — Ага, — снова крякнул Печкин и исчез в проёме. Здесь важно отметить, что через несколько дней столь скорбная ситуация стала превращаться в совершенно особенный и непостижимый узкому уму ритуал: Дядя Фёдор просыпался вместе с солнцем, включал «Сервелат» и спускал штаны. Спустя половину фильма в дверь стучал Печкин. Дядя Фёдор, гонимый желанием низменного плотского характера, перестал останавливать проигрыватель, и дивные горячие звуки были слышны Печкину лучше ударов его собственного сердца. Дядя Фёдор покупал у него газеты, призывно хлопал глазами и вертел задом так хорошо, как только умел. Дядя Фёдор задевал его пальцы, полы пиджака; смеялся, как нимфетка-восьмиклассница, но дело встало на мёртвой точке. И у Дяди Фёдора встало тоже — а у Печкина, кажется нет. Всё стало вдруг Плохо с большой буквы «П», когда однажды Печкин принёс новый выпуск Областных вестей и хлопнул им Дядю Фёдора что есть мочи, а потом сбежал, сверкая камуфляжными штанами. С первой полосы газеты на Дядю Фёдора смотрел… он сам. Текст под фото гласил: «Пропал мальчик! Зовут Дядя Фёдор, глаза голубые, рост метр восемьдесят. Родители его ищут. Нашедшего ждёт премия — десять килограмм сарделек.» Газета тотчас выпала у него из рук. Вечером пришёл Печкин, снова в самогонном жилете, с Шариком по правую руку. Его усы уныло опустились, он был печален до дрожи коленок. — Ты меня только пойми, Федь, ладно? Я ж по другому... Не могу по другому, не могу, Феденька, честно! И обнял Дядю Фёдора, и у Дяди Фёдора помутнело в глазах. Целовать Печкина было даже лучше, чем курить самокрутки или сбегать из дома: он пах чем-то прогорклым, как полынь, должно быть; и ещё какой-то старой мазью, вроде Вишневского. Он не был худ или толст, он был обычный — живой, настоящий, и его усы царапали подбородок. От него шёл ужасающий сердце жар, и Дядя Фёдор был готов расплавиться — вот дурной! Наконец, выяснилась и причина того, почему Печкин на него никак не реагировал: член у него был совсем крошечный, не длиннее спичечного коробка. Дядя Фёдор всё равно ему подрочил, нисколько этого не смущаясь, а потом, час спустя, лёжа на постели мёртвой бабки Нины, спросил: — И что же? Ты им написал, да? Написал.. — Написал. Я иначе не смог бы. Я однажды тоже сбежал, давно это было, а вернуться потом не сумел. Ещё утром отправил письмо; они, дай же бог, приедут к завтрашнему дню. Скучать по мне будешь, Федь? И Дядя Фёдор сказал: — Буду. Ещё не успели откричать своё петухи, как дверь едва не снесли с петель. Там стояла мама Римма, похожая на чудовище из наркотических снов. — Ты! — завизжала она. — Это ты! Дядя Фёдор поперхнулся «Раковой шейкой», с которой пил чай. Папа Дима влетел в избушку и отвесил ему такую пощёчину, какие Дяде Фёдору и не снились. — Ну ублюдок! Где моя заначка? Отвечай! Отвечай, не то я тебя придушу, — он заходил из угла в угол, пиная табуретки и кадки с геранью. — И нет бы вытащить десятку! Ладно, черт с тобой — двадцатку! Двадцатку, понимаешь? А ты всё стащил! И на что нам с матерью лететь в Сочи? На что покупать жигуль? Я тебя спрашиваю! Молчишь? Тут Печкин встал и хлопнул ладонью о стол. — Извините, уважаемые. День добрый. Вы, значит, родители мальчика? Мама Римма стушевалась и покивала: — А вы Печкин, верно? Что же это мы.. Дима, неси ящик! Папа Дима метнулся во двор и притащил деревянный ящик, какой бывал у Дяди Фёдора во снах. Там, очевидно, было десять килограмм сарделек. — Так это что же вы, получается — вовсе не Федю искали? — Ну, — плюнул на пол папа Дима, — Получается так. — И сколько же он вам задолжал? — Пять сотен. Всё что было отложено. Я его!.. — Нет, — решительно сказал Печкин и завозился в кармане, выгребая оттуда купюры. Одна, две... пять ровных и едва не лакированных сотен. — Вы его не тронете, вот что я вам скажу. Езжайте назад. А Федя останется в Простоквашино. Папа Дима хмыкнул с особенным пониманием ситуации, он, видимо, знал, что Дядя Фёдор утащил не только деньги, но и кассету. Он и мама Римма громко хлопнули дверью на прощание, и избушка бабки Нины загрозилась упасть. Печкин улыбнулся и обнял Дядю Фёдора до хруста в спине. — Я почему таким злым был, Феденька? У меня раньше сарделек не было.