Пепельница

      Знал бы к чему приведёт, в тот день ни за что бы не вышел из комнаты. ...ладно. Это смешно, когда твою судьбу решает кусок древесины с ручкой. Если не в тот день, то в другой. Нет, это не сентиментальный бред про судьбу и предназначение. Просто не столкнуться в тесной коробке штаба было бы... ну, затруднительно. В тот день ему было особенно хреново и желание почесать глотку ружьём, лишь бы поспать хоть полчаса, росло в прогрессии. А Эрвин — винить его нельзя, но очень хотелось — решил впаять Леви развлечение детишек с утра пораньше, а сам умчал в столицу. В общем, день был обычным, незаметно перетекающим из вчера в сегодня. Бессонной ночью он курил у окна, глотал горечь, мял в пальцах сигарету, потом сидел в кресле, даже на кровать ложился, смотрел в бескрайнее пятно потолка и всё мусолил в мыслях мысль, весь измазавшись в этом масленном масле. С ним было что-то не так. С миром или с Леви, — вопрос другой. Ребята, сидевшие рядом за столом и бесстыдно глядевшие ему в рот, сделали что-то настолько тривиальное, что Леви даже не удивился: умерли. Они умерли, а за два месяца ничего не изменилось. Он не ослеп, не оглох, не умер (что очень зря). Ногу повредил, какая досада. Но в общем и целом, не произошло ни-ху-я. Не стало ни на каплю больнее. Очередная смерть булькнула в пустоте. Да, задело, конечно, но не так, чтобы выть и на стенку лезть. Эта тупая хворь внутри бесила. Дошло до того, что он нарочно наступал на больную ногу, чтобы чувствовать хоть что-то. Всё. Край. Разложение личности на простое физическое болит, не болит.       Да, устал.       Наверное, поэтому. Поэтому это случилось. Потому что он слишком устал, чтобы, скаля зубы, обороняться от жизни.       Ночь без сна это хреново. Неудивительно, но факт. Леви упёрся руками в стену, лбом в дверь. Стоял один в маленькой чистой комнате. Дышал густо и тяжело, будто смогом, так и норовя закашляться. С каждым утром всё тяжелее было заставлять себя покидать комнату, пытаться делать что-то. А может, ну его... За дверью шуршали шаги и звенели сонные голоса. За дверью — жизнь.       Ну же, давай.       Выходи.       Просто выйди.       Ногти впились в ладонь. Дверь отворилась и захлопнулась уже за спиной. Хворь вновь потерпела поражение.       Из столовой тянуло манкой и яблоками. Яблоки сейчас сладкие, спелые и с румяной, точно поджаренной корочкой. Одно из таких надкусил Эрен, когда они с Армином выходили из столовой; от его зубов разлетелись брызги сока. Парни еле-еле плелись, шаркали сапогами. Какая находка. — Стоять, — окликнул их Леви. Они мельком переглянулись, выпрямились и лениво отдали честь. С яблоком в руке, господи, Эрен. — Доброе утро, капитан Леви, — вразнобой отозвались парни. Глаза у обоих слипались. — Если что, это не мы! — спустя секунду оживлённо добавил Эрен. Если капитан пристал, значит накосячили, верно? — Что не вы? — прищурился Леви. — А, — спохватился парень. — Ничего, сэр. — Ладно. Где остальные? — Конни с девочками помогает на кухне, — отрапортовал Армин. — А Жан... — он задумался и бросил взгляд на Эрена. — Я знаю, где он. Хорошо. Пойдёте со мной. Мне нужна ваша помощь. — Я бы с радостью помог, но простите, сэр, не могу, — протянул Эрен, подавляя зевок кулаком. — И почему же? — Э... — Эрен почесал бровь. — Майор Ханджи ждёт меня у себя. Хочет провести какой-то анализ. Это очень срочно. — Эрен, — медленно произнёс Леви. — Ханджи нет в штабе. — Я сказал майор Ханджи? — неловко усмехнулся парень. — Я имел в виду Моблита. Он же её адъютант. — А, Моблита, — кивнул Леви. — Ну тогда иди.       Эрен отдал честь и заспешил к лестнице. — Эрен, — окликнул его напоследок Леви. Парень обернулся и невинно захлопал большими зелёными глазами. — Ты ведь не стал бы мне врать, не так ли? — К-конечно, нет, сэр. Я вас слишком уважаю для этого. — Надеюсь.       Леви мотнул головой, дал вольную. Сам потом спросит Моблита. — А у тебя что? — Леви перевёл тяжёлый взгляд на Армина. — Эрвин позвал бумажки заполнять? — Никак нет, сэр. — Отлично. За мной.       Они поднялись на третий этаж и вошли в аудиторию для теоретических лекций, которую между собой молодые разведчики называли «комнатой сна». За дверью до их прихода стоял галдёж, резко оборвавшийся после. Леви прошёл вглубь и уселся на подоконник, скрестив руки на груди. Армин остановился рядом с ним, переводя взгляд с капитана на ребят. — Кто это, сэр? — прошептал он. — Это новобранцы, Армин, — Леви повернулся к партам и прошёлся взглядом по любопытным лицам. — Новобранцы, это Армин. Сегодня он будет рассказывать вам о построениях, технике безопасности и тому подобном. Армин, приступай, — Леви махнул рукой на доску. — Но как мне им это рассказать? — растерялся Арлерт. — Я не уверен, что... — Армин, — прервал его хмурый и слегка разочарованный Леви. — Не тупи. — Есть, сэр, — уныло ответил парень и повернулся к новобранцам. — Итак, думаю, вам будет интересно начать с построений при наступлении.

***

      Мама гремела посудой в железном тазу. К её потному лбу прилипали редкие пряди; она смахивала их мыльной рукой и сквозь щемоту в груди тепло улыбалась сыну. У того на всю щеку расползлась ссадина, а левый глаз опух и пожелтел, — Жан упал с дерева во время прошлой экспедиции. Но, слава Розе, выжил. А теперь вот сидит перед матерью живой и невредимый, хоть бы никогда больше не покидал Стены, вред один от этих вылазок. Мама бесшумно вздыхала. Жан понимал почему и, понуро опустив взгляд в тарелку, мял вилкой рисовый омлет. Скрежет металической щётки по сковороде въедался в уши раздражением, будто тёрли не чугун, а его кожу в мясо. Он сжимал зубы: хва-а-а-а-ти-и-т. Но молчал. От его глаз, когда-то блестящих янтарём в лучах солнца, остался лишь пепел да унылый взор. Они не закрывались. Потому что если закрыть... всё снова повторяется.       Газ закончился. Ракеты закончились. Дух тоже. Из рассечённой брови в глаз затекала кровь. Раны саднило. Сзади раздались шаги. Он даже не думал, — побежал. Бежал, бежал, бежал. Ветки хлестали по щекам, оставляя царапины, — густой терновый кустарник, а впереди никаких звёзд. Выбежал на пролесок. Согнулся. Выдохнул. Шагнул. Нога запнулась и подвела: Жан не удержался и рухнул на колени. Руки в чём-то увязли. От резкой гнилой вони перед глазами зарябило. Он сфокусировал взгляд: куча мух, закатившиеся глаза, открытый рот, лопнувшая плёнка белой кожи. Его затрясло. Жан застонал и попытался прижать к себе руки, измазанные в разложившихся кишках. По ладоням как песок стекали опарыши...       Вилка вспорола брюхо омлета. Оттуда вывалился масленный рис. Жану стало нехорошо. Он шумно отодвинул от себя тарелку и вжал кулаки в глазницы.       Его спасли.       Жаль, не от всего. — Что такое, Жанчик? Не солёно? — мама оставила посуду и встревожено взглянула на него.       Жан посмотрел на неё отстранённо и выжал из себя улыбку до ямочек. — Не, мам. Всё чудесно. Аппетита нет. — А, вот оно что, — облегчённо рассмеялась она и опустилась на соседний стул. — Ну, ничего.              Мама долго стояла рядом да трепала по голове, ероша волосы. Она ведь не слепая. Сейчас поулыбается, порадуется, а вернётся он в штаб, снова уткнёт взгляд в пол и станет стирать с щеки слезу. Добрая она, хорошая. Мама же. Потому и смолчать не могла. — Ты не мучайся так, сынок, — сказала. — Сходи, поговори с пастырем. Он совет добрый даст. Полегчает.

***

      Уна стояла перед руинами единственной церкви, дорогу к которой помнила, и, поникнув от досады, тёрла рукой измазанную в пыли щёку. От знойного солнца спасала фетровая бежевая шляпка. Уна постаралась одеться как чернь, чтобы не выделяться, и всей душой верила, что у неё вышло не дурно (правда, в последний момент не удержалась и нацепила на уши опал). Облачившись с утра в песочный ситец, довольно покрутилась у зеркала, на цыпочках выбежала через дверь для прислуги и шмыгнула в открытую калитку. Её окрылял дух приключений. Сбежать из дома без ведома отца — вот это фокус! Но шаг и правда был крайний.       «Во всяком начинании и по всякому концу, в печали и в радости следует молиться Святым Сёстрам», — так говорила Марфа. До этого дня тревог Уна у себя не наблюдала, но исправно перед обедом, зажмурившись, шептала молитву, а перед сном крепко сжимала золотой образок Сины на шее. Противоречия в своём поведении и набожности она не замечала. Впрочем, это частая черта аристократов, — замаливать грехи монетой. Но теперь деньги не могли ей помочь. Проведя жизнь в коматозном покое, словно гусеница в коконе, от новости о помолвке с незнакомцем Уна на целую ночь впала в безмолвное потрясение. Она не знала как поступить. Не дожидаясь рассвета, Уна обрушилась на колени перед складнем Троицы Святых и упрямо ждала озарения. Ждала час, ждала два. По совести сказать, Уна задремала и время потеряло счёт, но она искренне верила, что провела на коленях не меньше нескольких часов. Только вот возвышенные святостью Сёстры с ней так и не заговорили. Решение пришло само: если Святые не приходят к ней, она сама пойдёт к ним и попросит совета.       А вот теперь точно всё. Конец.       Уна ещё раз взглянула на обломки белой церкви, похожие на осыпь сахарной головы, и тяжко выдохнула из лёгких душный воздух Стохеса. Возвращаться ни с чем не хотелось. Возможно, это её последний день на свободе. Вдруг будущий супруг посадит её на цепь и забьёт окна решётками? Она читала о таком. От подобной фантазии стало дурно. Уна любила драматизировать, — так было чуть интереснее выживать в пресных буднях. Она огляделась. Старуха в лохмотьях сидела на ступенях церкви и, вытянув дрожащую ладонь, шептала что-то себе под нос. Уна опасливо подошла к ней. Услышав близкие шаги, старуха стала громче. — ...добрые, подайте... кушать хочется... — Прошу прощения, — обратилась к ней Уна, кривясь от запаха мочи. — Не подскажете, где ближайшая церковь?       Старуха подняла на неё мутные, как вода с молоком, глаза. — Боюсь, язык без питья у меня совсем отсох, трудно вспомнить... — Постарайтесь, пожалуйста. Это очень важно, — настаивала Уна. — ...неделю не ела, не на что буханку купить, — продолжила бубнить сумасбродная старуха.       Уна цокнула и, порывшись в маленьком ридикюле, положила ей в жилистую бледную ладонь монету. Старуха суетливо сунула её куда-то под мышку, снова вытянула пустую руку и задрожала пуще прежнего. — Ах ты карга! Я же заплатила тебе. А ну сейчас же говори! — разозлившись, воскликнула Уна. — На том конце города, — озверело зыркнула на неё старуха и махнула рукой в сторону, — Иди через площадь вдоль главной улицы, затем сверни у рынка и иди не сворачивая на юг. Там, за старой мельницей, будет тебе церковь. А теперь поди прочь, не мешай мне... Подайте, люди добрые... — вновь завыла она.       Уна закатила глаза на наглость нищей и, повторяя про себя её слова, пошла через площадь.

***

      Армин пылко вещал о сигнальных ракетах и стучал указкой по доске так сильно, что на деревянные доски осыпался мел. По мере рассказа энтузиазм Армина всё возрастал, чего не скажешь о новобранцах: они переговаривались, зевали и откровенно дремали, подложив руки под голову. Леви тоже не слушал. Шум голосов шкварчал как сковородка на огне, — не отвлекая, но не давая провалиться в полусон. Он отвернулся к окну и внимательно наблюдал за двором: Ханджи должна была вернуться ещё утром. Леви начинал волноваться.       Створка была открыта, и тёплый ветер лохматил чёлку; сквозь сбившиеся пряди высокое солнце слепило глаза. Первые опавшие со старого тиса листья в пируэте взлетали с травы и приземлялись на песчаных дорожках, — надо бы подмести, работёнка как раз для Йегера, который наверняка сейчас дрыхнет в казармах. По ушам резанул очередной фейерверк смеха. Нет, день, правда, был отвратительный. Леви поджал губы и повернулся к новобранцам (а он ведь уже дважды предупреждал). Армин отчаянно пытался их перекричать. — Вас, похоже, это не касается. Подумаешь, построения, командная работа, дисциплина... Хрень полная, да? — холодно полюбопытствовал Леви.       Они замолкли и посмотрели на него с непониманием. Девять дебилов. — Всё в порядке, капитан Леви, они мне не... — поспешил спасти их горе-лектор. — Помолчи, Армин.       Леви ведь специально не назвался вначале. Он видел, как теперь изменились их лица. Ахуеть, вот это да, капитан Леви воплоти. Глаза почти закатились, но он сдержался. Возможно, Эрвин имел в виду другое, но в понимании Леви это и есть доброжелательность. — Я вот только одного не пойму. Вы торопитесь сдохнуть или просто тупые? — он оттолкнулся от подоконника, прошёл в центр комнаты и сунул руки в карманы.       Новобранцы отуплённо следили за его нерасторопными, ленивыми движениями. — Вы, похоже, не понимаете, куда попали. Я объясню, — учтиво кивнул Леви. — Это не школа и не кадетский корпус, где за вами подтирали сопли и давали право на ошибку. Не полиция и не гарнизон, где подобное поведение позволительно. Здесь за ошибки платят жизнью, и не всегда вашей. Сможете жить с таким, м? — Серые, едва живые глаза мучительно долго впивались в опущенные лица подростков. Ответа не последовало.— Так я и думал. Если хотите выжить, научитесь для начала уважению.       Он вновь присел на подоконник и кивнул Армину. Тот продолжил. Двор по-прежнему пустовал. Только постовые дежурные на входе пинали между собой пустую железную баклажку из-под воды. Вот это охрана, потрясающе. С такими олухами лучше на пост сторожевого пса посадить, больше толку будет. По тропинке от колодца шла кухарка с полными до краёв вёдрами. Значит, скоро обед. А Ханджи всё ещё нет... Леви болтливостью не страдал, но уже пару дней язык так и чесался. Он знал, что пастор до сих пор молчит, и знал, что с этим делать. Хотел ли делать? Нет. Выслушал ли его Эрвин? Нет. Остаётся один вариант: Ханджи. — Ребята, немного потише.       Леви со вздохом обернулся и уставился на красную девчонку, прикрывшую рот рукой. Безнадёга. Встретившись с ним глазами, она потупилась. — Твоё имя?       Девчонка заправила за ухо тёмную чёлку, лезущую ей на нос, и подняла карие, как жжённый сахар, глаза. — Петша, — тихо буркнула она. Леви пришлось напрячь слух, чтобы разобрать. — Петша, тебе нужно в медпункт? — нахмурился он с напускным беспокойством. — Н-нет, сэр, я в порядке. — Уверена? Может, у тебя дерьмо забилось в уши и ты не слышала, что я говорил?       Сдавленные смешки прошлись кашлем по комнате. Петша вся сжалась и испугано смотрела на Леви. — Нет, сэр. — А, нет. Отлично. Значит и сейчас ты должна хорошо расслышать мой приказ: Весь этаж твой. До вечера чтоб блестел. Приду, проверю. — Но... — За пререкание добавлю, — пригрозил он. — Армин.       И в очередной раз Арлерт продолжил свою вымученную лекцию. Больше его никто не перебивал. Леви выдохнул. Спустя некоторое время он резко выпрямился и стремительно направился к двери, — за воротами показалась Ханджи. У порога он остановился и посмотрел на новобранцев. — Если Армин пожалуется хоть на одного из вас, составите компанию Петше, — он хотел было выйти, но вспомнил: Эрвин же как никак просил быть доброжелательнее, речь там произнести, напутственное слово. — И да... Добро пожаловать в разведкорпус. Надеюсь, вы не сдохнете до того, как попадёте за Стены.       Дверь за ним хлопнула. Леви, торопливо стуча ботинками по лестнице, сбежал вниз, минуя один пролёт, затем второй. В голове крутились вопросы о пасторе. Без задней мысли он машинально завернул за угол. Буквально с разбега влетел. В секундной какофонии смешались звон железа и всплеск воды в вёдрах; вода всколыхнулась и обрушилась ливнем прямо на его сапоги. Равновесие удержать удалось. Потирая ушибленное плечо, Леви смотрел на серые пятна на белых брюках и капли воды на сапогах. Тяжело дыша и сдавливая в себе клокочущую злость, он медленно поднял глаза. С самого утра на языке вертелся вопрос: — Почему меня окружают одни... — процедил Леви, но не закончил.       Оборвал сам себя. И дыхание тоже оборвалось. Как и всякий ропот.       Леви увяз в вязком дёгте, чёрных, как сажа, глаз. По саднящему горлу скатилась солёная слюна. Леви медленно моргнул. — Прошу прощения, сэр, мне стоило догадаться, что вы выскочите из-за угла.       Подвижные большие губы дёрнулись в улыбке. — Что?       Он непонимающе нахмурился, точно она говорила на другом языке. Ничего, кроме низкого голоса, тянущего гласные, не коснулось его слуха, — ни слов, ни сути. — Извините, говорю.       Улыбка стала шире.       Чёрная прядь лозой обвивала висок, концом касаясь крупной родинки на смуглой щеке. На её лице, по привычке покорно опущенном, мелькнула насмешка: Леви всё так же молчал и не моргая пялился, как последний идиот. Он резко опомнился и приподнял подбородок. Он не видел её прежде. За это и зацепился. — Ты одна из новобранцев? — во взгляд вернулась суровость. — Почему не на занятиях? — Разве я так молодо выгляжу? — Она вскинула широкие брови.       Необыкновенный кретин.       Мог ведь опустить взгляд, заметить белый фартук, испачканный у каймы свеклой, или хотя бы чепец на макушке. И был уже готов выдать своё очередное тупое «что?», но распахнулась главная дверь. Понурая Ханджи отряхнула на входе сапоги от дорожной грязи и поплелась в сторону командорской башни. — Эй, Ханджи, подожди! — окликнул её Леви, шагая навстречу майору.       На несколько мгновений он позабыл о странном проишествии, а затем вдруг обернулся. Но взгляд встретился лишь с разводами воды на деревянных досках. Леви нахмурился и мотнул головой, прогоняя морок. Вопрос «чтоэтоблятьтолькочтобыло?» рассыпался трухой среди насущных проблем. Ханджи остановилась и перевела на него уставший взгляд. — Эрвина нет, — наперёд сообщил Леви. — Ага, — кивнула она. — Есть успехи с пастором? — Нет. Ни Эрвина, ни успехов, — мрачно усмехнулась Ханджи и пошла в обратную сторону. — Дело дрянь.       Майор не ответила. Ей до жути хотелось завалиться на кровать и утопиться в одеяле. Леви терпеливо шёл рядом и молчал, не расспрашивал. Однако нервный тик заставлял его постукивать по бедру пальцами и бросать на Ханджи оценивающие взгляды. — У меня есть идея, — наконец сообщил Леви, когда они дошли до её комнаты. — Ну? — Отдохни сейчас, а вечером зайди ко мне. Расскажу. Это не коридорный разговор.       Ханджи кивнула и скрылась за дверью. На этом и разошлись.

***

      Впервые без эскорта Уна пересекала улицы Стохеса. И признаться честно, это более утомительно, чем увлекательно. Туфли стали натирать пальцы, а шляпку то и дело сносил ветер. Её маленькое приключение разбилось о город, что оказался за высокими розовыми кустарниками отцовского сада: больные, тощие горожане, пьяницы, грубые на лицо прачки. Она старалась не смотреть им в глаза и не останавливаться. Всякий раз, как она делала передышку, Стохес глумливо поворачивался к ней то плешью, то гангреной.       Старик в оборванной рубахе бросал из кармана хлебные крошки на обшарпанные серые плиты. К нему слетались вялые голуби и, довольно курлыкая, волнами сбивались в кучки. Уна улыбнулась: птички были забавными. Старик немного постоял, посмотрел на них, раскачиваясь. Затем осторожно поднял с земли камень и, замахнувшись, пришиб одного из голубей насмерть. Уна вскрикнула и, зажав рот рукой, отвернулась.       Это была первая смерть, которую она видела. Первая рухнувшая костяшка домино.       Не разбирая дороги, Уна торопливо побрела по улице. Точно еловые кроны в лесу, над ней склонялись высокие шпили и колокольни. И жутко было так же, как в чёрной дремучей чаще. Уна уже жалела, что рискнула сегодня покинуть дом родителя. Размазанной по полу вишней перед её глазами мелькал труп птицы. Варварство! Она свернула в закоулок и, широко распахнув глаза, замерла. Мужчина весьма неприятной наружности опёрся рукой о стену и, согнувшись пополам, извергал из желудка обед. Уна вздёрнула подбородок, нахмурилась и отвернулась. Бесчинство и дикость простого люда, — не новость. Грязь, вот их природа и удел. Быть может, жить во дворце и никогда не видеть эту мерзость не такая уж и плохая идея...       Сомнения испарились, как только Уна подошла к церкви. Пятно света белело посреди улицы и собирало вокруг себя страждущих, прячущих язвы и острые рёбра под лохмотьями. Стоны, детский плач, мольбы. Казалось, церковь дрожит от обилия наружных звуков. Её, как дети, дёргающие мать за юбку, со всех сторон облепили прихожане. Стрельчатые арки из белого камня уходили ввысь, перетекая в круглый, точно половинка яблока, золотой купол, под которым скрывался кроха-колокол. Под резными сводами в тени от солнца прятались старики. К главным дверям вела песчаная тропинка, которую невозможно было разглядеть за толпой, рвущейся внутрь. Ждать пришлось бы долго. Однако Уна приметила приоткрытую дверцу на углу и с той же проворностью, с которой покидала сегодня родной дом, юркнула в тайный проход.

***

      Внутри было странно. Тишину нарушали лишь шарканье ботинков и шёпот. Суетный шум улицы не смел перешагнуть порог. Пахло жжённым ладаном и воском. Витражные кольца окон, похожие на сруб дерева, пропускали солнечные лучи, и полумрак мягко рассекали лужи радужного света. Под куполом в орнаменте арабесок на головы прихожан глядели выцветшие лица Троицы. Жан живо опустил взгляд, чувствуя на плечах тяжесть. Он бывал в церкви лишь в детстве, вечно канючил, просил маму пойти домой, а сейчас и дом ему не в радость, да и нет никакого дома, — только съемная комната на краю Стохеса. — Прошу прощения, где я могу... эм... исповедаться? — шёпотом обратился он к старушке, стоящей у дымного кадила. — Там, — она кивнула в сторону деревянных резных перегородок. — Пастор сейчас подойдёт.       Жан благодарно кивнул и вошёл в одну из кабин исповедальни, прикрывая за собой дверцу. За решёткой окошка было тихо. Он уселся на скамью и, вытянув спину, положил ладони на бёдра. Ногти заскребли по коленям. В кабине из тёмного дуба было тесно и одиноко, будто он самовольно забрался в гроб. Жан чувствовал себя глупо, но понимал, что так надо. Он облокотился на стенку и стал думать, что скажет пастырю.       ...с чего начать-то?       Когда это началось? И что это? Когда приходишь к лекарю, говоришь: «живот болит», он тебе микстурку. А тут засада. Голова без положенного ей сна гудела, а мысли путались. Быть может, всё началось с Троста, с первого боя? С кровавых ладоней, срывающегося от крика голоса, горящих лёгких. А может, с распоротого пополам Марко. С паралича всех эмоций. Нет, раньше, — с кадетского корпуса, когда он встретил этих ребят и, сам того не замечая, накрепко связал с ними судьбу. Или нет, нет... ещё раньше. С сытного детства без друзей, но с полной тарелкой омлета. Наивный мальчишка, мечтающей о высоких сводах королевского дворца, балах, частных приёмах и «единороге» на спине.       Пастора всё не было, а грёзы о старом будущем заволокли разум Жана, и он, совершенно не противясь этому, задремал. Потеряв связь с реальностью, тихий девичий голос за перегородкой Жан принял за продолжение сна. Только недавно король награждал его за воинские заслуги перед пёстрой рукоплескавшей толпой, а теперь в его честь устроили настоящий бал; к нему подошла прелестная фрейлина или нет... принцесса! С чёрными, как ночь, волосами, и серыми глазами. Она кокетливо болтала с ним, покачивая ножкой. Жан прижался щекой к холодному дереву кабины и слушал. —...возможно, отец прав: жизнь во дворце вовсе не дурна, — продолжала прекрасная принцесса. — Но как же возможно выходить замуж без любви? — Невозможно, — соглашался Жан, не раскрывая глаз. — Да, вы понимаете меня, — обрадовалась принцесса. — Я бы не вышла за него даже, будь это сам король. Ведь этот советник наверняка намного старше меня. О чём же нам говорить? О политике? Это невыносимая скука... — Да, скука... Но разве король не ваш отец? — Что? — визжаще воскликнула принцесса. — Вы разве не слушали меня?       Жан вздрогнул и резко распахнул глаза. В кабине стало душно, голова разболелась сильнее. Какой неспокойный сон. Не принцесса, а гарпия! Он провёл ладонью по лицу. Вдруг возмущённое дыхание за перегородкой заставило его замереть. — Пастор, с вами всё в порядке? — спросил девичий голос с нетерпением.       Жан нервно сглотнул. Это был не сон. Он попробовал сделать голос грубее: — Да-да, простите. Продолжайте.       А у самого на лбу выступила испарина. Набат сердца заглушил голос девушки. Как же ему выпутаться? Если его засекут, — выгонят из церкви с позором. Стыдно будет, да и мама ещё разволнуется. — Вы, может быть, считаете меня маленькой дурочкой, что вертит носом от роскоши. Но... — она стала тише. — Мне страшно, пастор. Я не хочу выходить замуж, рожать детей, — в голосе её появилась брезгливость, — и жить с абсолютным незнакомцем. Что же мне делать? Как думаете, что бы сказали Святые?       Выслушивая её, Жан проникся сочувствием к девушке. Он бы точно не стал жениться без любви. — Честно? — хмыкнул Жан, впервые в жизни радуясь, что не родился в семье богачей. — На вашем месте я бы сбежал. — Что? Что вы такое говорите? — Ам... Вы же спросили, что вам делать, — спохватился он. — Но мой отец... А как же... Я не понимаю вас. — Забудьте, это ерунда. Просто шутка. — Шутка? Вы потешаетесь надо мной? — Нет! Конечно, нет, — занервничал Жан. — Вы вообще настоящий пастор?       Он не нашёлся что ответить. — Как ваше имя? — Э... Ж... Жак. — Кто вы такой, Жак? — выдавливая сквозь зубы слова, спросила девушка. — Я... Вы правы, я не пастор. Простите, это вышло случайно, я заснул и... — И вы даже не служитель церкви?! — Нет, извините. — Вы что, простолюдин?! Да как вы посмели... — Девушка вскочила на ноги, — Жан услышал стук каблуков об пол кабины. — Если об этом узнает мой отец, вам не сдобровать! — сердитым шёпотом протараторила она. — Только посмейте рассказать хоть что-то, что вы услышали здесь. Вас убьют. Так и знайте. — Но...       Жан услышал, как хлопнула дверца соседней кабины, и удаляющийся цокот каблуков. — Я даже не знаю, кто вы.       Он откинулся спиной на заднюю стенку и выдохнул. Нет, всё-таки идти сюда было идиотской затеей.

***

      Ханджи торопливо постучалась, вошла, отряхнула ноги, сбив коврик, затем вернула его на место, — и всё равно криво. Теперь она стояла у холодного камина и по очереди снимала каждую чашку, что стояла на полке: крутила в руках, разглядывала, нюхала. А Леви всего лишь попросил подождать, пока он допишет отчёт. Похоже, отдых пошёл ей на пользу. — Я закончил, — сообщил Леви и убрал чернила. — Ну-с, — Ханджи крутанулась на пятках и сделала два шага к его столу, уперев руки в бёдра. — Что за идея? — Предупреждаю сразу, — понизил голос Леви. — Эрвину я не говорил. Пока. — Почему? — серьёзно спросила Ханджи. — Вероятно, он не одобрит, — Леви дёрнул бровью и отвёл взгляд. — Лишний шум, всё такое. — Какое такое?       Леви минуту обдумывал, стоит ли говорить. Вопрос не в доверии, — Ханджи много болтает, но надёжнее неё человека не найти. Дело было в другом. Опускаться на самое дно, под землю, снова, не очень хотелось.       Он трижды провернул ключ в замочной скважине нижнего ящика стола. В ладонь опустилась металлическая тяжесть в белом платке и громко стукнулась о плоскость стола. Дулом к Леви, рукоятью к Ханджи. Он развернул платок. Майор приподняла брови, но не удивилась. — И что это? — Револьвер, — просто ответил Леви, внимательно изучая лицо Ханджи. — Где достал? — праздно спросила она. — Не имеет значения. — И что ты хочешь с ним делать? — А сама как думаешь?       Ханджи поправила очки. — Думаю, с дырявой головой Ник уже не будет так сговорчив. — Так сговорчив? Можно подумать, от целой его башки толка больше, — хмыкнул Леви. — Но нет, мы не станем убивать его, Ханджи. — А что тогда? Угрозы? — усмехнулась Ханджи и повернулась к нему спиной. — Думаешь, я не пробовала? Он висел над Стеной и был готов умереть за своё дело, но так и не заговорил. — Просто угрозы работают только с непослушными детьми. — Просто? — насторожилась Ханджи и взглянула на него вполоборота. — Чтобы человек заговорил, порой приходится... помочь ему это сделать. — Как, например? — Способов много: колени, пальцы, шантаж... У него есть семья? — Ты не серьёзно, — нахмурилась Ханджи. — Подобным, знаешь ли, промышляют ребята в столице. Ну, знаешь, такие, с единорогами на спине. — Да, но чаще под столицей, — игнорируя укор, пожал плечами Леви. — Нет, Леви. Исключено. Этого не будет. Пастор может и одержимый, но не плохой человек. — А, ну удачи тогда. Пригласи его на чай, испеки печенье. Может, тогда он расскажет, что за херню скрывает его секта, — Леви откинулся на спинку кресла. — А что, это идея, — улыбнулась Ханджи; расставив руки по сторонам и выверяя шаги, она прошлась по краю ковра, как по канату. — Запру его в комнате, напою чаем и не буду выпускать, пока не выслушает отчёт обо всех моих идеях, экспериментах и неудачах за последний год, мне как раз нужен верный слушатель, Моблит иногда засыпает, — она печально вздохнула, обогнула угол ковра и продолжила «опасный» путь. — Но всё же боюсь, что взять его измором не получится. У него иммунитет к моему занудству. Хотя, может, ты утомишь его быстрее, — хихикнула она и мельком взглянула на капитана. — Бр-р, Леви, хватит хмуриться. — Тебе смешно? — холодно спросил он.       Ханджи остановилась, опустила руки и посмотрела на него сквозь толстые мутные линзы. Улыбки как не бывало. Тоскливая вечерняя темень осела на пол кабинета. За окном зевнул ветер. Потянуло холодом. Ханджи вздохнула и устало потёрла тыльной стороной ладони лоб. — Нет, Леви. Совсем нет. — Значит, другого выхода нет. — Как бы извиняясь, Леви дёрнул плечом. — Мы поступим, как я сказал. Эрвину сообщим, как приедет. А пока выясни, где и когда пастор бывает один.       Ханджи слабо кивнула. — С этим нужна помощь? — Нет, не нужна. Доброй ночи. — Доброй.       Дверь хлопнула. Леви вновь остался один.       Иногда поступаешь очевидно неправильно, думаешь: «а, забудется», но как бы ни старался, нет, не забывается. Положив руку на сердце, клянёшься, что этого не повторится. Вынужденная мера. Элементарное выживание. Потом делаешь снова. И снова.       После разговора с Ханджи он четверть часа просидел в кресле, пялясь в одну точку и стуча наконечником пера по столу, после чего пришёл к выводу, что стоит отвлечься.       Тёмные коридоры, точно тигровые полоски, чередовались пятнами, чёрными — от теней, рыжими — от факелов. Пахло каменной сыростью. Ужин прошёл. Желудок стало сводить от голода, нужно потом выпить горячего. Наступило время сдачи дежурств. Леви слушал рапорт, быстро черкал перьевой ручкой по бумаге и отпускал рядовых готовиться к отбою. Работа несложная, хоть и занудная. Действует лучше всякого снотворного, так что по окончанию проверки Леви надеялся просто рухнуть на кровать и забыться, а не опять изучать потолок до рассвета. Третий этаж был последним. Леви мысленно уже снял рубашку и опрокинул на голову кувшин воды. Он даже лиц не различал, точно штатный почтальон ходил от пункта к пункту и смотрел исключительно сквозь. — ...да это ерунда. Не надо, Эйш. — Не ерунда. — Не ходи, не позорь меня...       Голоса пролетали мимо как рыбы за толстым стеклом аквариума, мелькая лишь на периферии внимания. Глаза скользили по чистым доскам в разводах воды. Мысли крутились вокруг платка в нижнем ящике стола. Пальцы потирали друг друга, вспоминая металлический холодный рельеф. Большой нажимал на пустоту. Указательный сгибался. Рука дёргалась. Леви слышал выстрел. Перед глазами возникали остановившиеся зрачки и рот с булькающей кровью. От частого дыхания стало сжимать грудь. Это не по-настоящему. Этого не было, а если и было, то не с ним, а с маленьким тощим оборванцем без гроша в кармане. Хватит. Леви нахмурился и поправил платок на шее. В комнату и спать. — Это он? — Да, но... — Вам должно быть стыдно.       В грудь прилетел тычок пальцем. Леви остановился и поднял помрачневшее лицо.       Это случилось во второй раз.       Чёрные глаза смотрели с укором, смотрели сверху, — так близко она стояла. Дрожащее пламя факела золотом очертило ореол чёрных кудрей, лицо было ближе, но растворилось в мягкой тени. От неё пахло яблочным компотом и мылом. От злости дёргалась пухлая верхняя губа. — Целый день мыть полы в одиночку! Они ведь ещё дети, как вы смеете так измываться над ними? — голос по прежнему тянул гласные, но от гнева срывался и походил на лай. — А ты ещё кто? — скривился Леви. От её громкости и внезапности стали ныть виски. — Неважно, кто я. Лучше, послушайте, что я вам говорю. Вы вроде взрослый человек, должны понимать, что несёте ответственность за этих детей. Так будьте добры, соблюдайте свои обязанности, а не используйте их ради собственной выгоды. Это низко.       Леви молча выслушал её тираду и спокойно кивнул. — Что-то ещё? — приподнял он брови. — Список длинный? Мне стоит записать?       Она, будто волчица, оскалилась и сморщила нос. Сделала короткий шаг вперёд, точно выпад в драке. — Солдафон, — тихо выплюнула ему в лицо и скрылась за спиной Леви.       Растерявшись, он несколько секунд смотрел перед собой. В этот раз его облили потоком не воды, а ненависти. Но что раздражает, так это то, что оба раза незаслуженно. В первый раз случайность, пусть. Но теперь она заявляется так резко, тычет в него пальцем, говорит, что он должен чувствовать, отчитывает и снова исчезает. Да она... Кто она?       Только сейчас Леви заметил тёмную опущенную макушку перед собой. — Петша, да? — Так точно, капитан, — не поднимая глаз, отозвалась девчонка. — Кто это была? — Без понятия. Первый раз её вижу.       Леви недоверчиво хмыкнул и прикрыл глаза. Ладно, уже всё равно. Отпустило. — Так что, ты вымыла полы? — Ну... Почти, немного осталось, — она поёжилась и вжала голову в плечи.       Господи, да у него что, рога на лбу растут? Или они все из кадетского такие шуганные? Леви потёр сонные глаза пальцами. — Завтра обещаешь доделать? — Так точно, капитан, — Петша попыталась скрыть радость и живо отдала честь... левой рукой.       Леви закатил глаза и подошёл ближе. Неторопливо опустил одну её руку и поднял к груди другую, насильно сжал её пальцы в кулак и приставил к сердцу. Ладони у него шершавые, кожа грубая, тёплая, движения механические. Однако Петша смутилась. — Так, — Леви выразительно посмотрел на её руку и затем в глаза. — Правильно. — Спасибо, — промямлила она и опустила взгляд. — Мытьё полов — пустяк по сравнению с тем, что тебя ждёт за Стенами, но тоже опыт. Так что считай, что приступила к тренировкам раньше товарищей. Может, дашь им фору на полигоне.       На щеках у Петши появились ямочки, она часто закивала. Леви нахмурился и покачал головой: — И на будущее: ябедников здесь не любят. — Я не... — Я предупредил. А теперь ступай в казармы. Скоро отбой.

***

      Улицы Стохеса, раскалённые дневным солнцем, в ночи остывали и укрывались густым одеялом тумана, поднимающимся от каменных плит; если вытянуть перед собой руку, то кончики пальцев растворятся в дымке. В этот час все люди, почитающие себя порядочными, уже задёрнули занавески и наглухо закрыли ставни, а особо любопытные тайком наблюдали за улицей сквозь слуховые окна. А наблюдать было за чем: громкие споры на всю округу, пьяные драки и такие же серенады. Ближе к полуночи к тавернам и кабакам вываливался разношёрстный сброд. Заблудишься в таком районе ночью, — пиши пропало (вскоре ровно так и напишут на первой полосе газеты). Что и случилось с Уной. Дойти до церкви — половина дела, вспомнить дорогу назад... с этим возникли проблемы.       Она уселась на каменную кладку тротуара около высокого фонаря, прижала к себе колени и уткнулась в них носом. Золотистые волосы растрепались и лезли в глаза: шляпку ещё днём сдуло ветром и занесло под колёса проезжавшего мимо экипажа, — восстановлению не подлежит. Окончательно отчаяться ей не давала мысль о том, что отец наверняка уже обнаружил пропажу и отправил людей на её поиски. Нужно только подождать.       Послышался приглушённый расстоянием пьяный хохот. Уна сжалась сильнее, зубы от холода застучали. Ходить она уже не могла: туфли натёрли пальцы до кровавых мозолей. Да и куда она пойдёт? Единственное знакомое место в этом городе, в её городе, — дом отца. Как это нелепо, ощущать себя лишней посреди собственных владений. Даже если бы она послушала того бутафорного пастора, сбегать ей некуда. Ни друзей, ни врагов. Она не человек, — кукла, с которой с детства сдувают пылинки, только чтобы с одной витрины переставить на другую, попрезентабельнее. От обиды и жалости к себе гортань зацарапал комок. Уна положила руку на горло и чересчур громко шмыгнула носом. На ночных улицах законы такие же, как в диком лесу: будь тише, незаметнее, ни за что не привлекай к себе внимание. Уна этого не знала. Да и откуда ей? Днём — сад, ночью — спальня. Выживать ей не приходилось.       Заплетающиеся ноги шаркали по камню. Жидкость из бутылки плескалась на землю, отдавая запахом спирта. Уна задержала дыхание и с ужасом взглянула на это подобие человека, что точно чучело на ветру раскачивалось из стороны в сторону. — Ну-у-у... — протянул пьяный скрипучий голос. — Кто тебя обидел?       Человек плюхнулся на тротуар рядом и зашипел от боли. От него пахнуло перегаром. Уна поморщилась и отодвинулась подальше. — Э-э... Ты чего это? Не рада компании? — От вас... пахнет. — Что-что?       Человек резко подвинулся ближе; казалось, он в самом деле не расслышал. Уна снова отодвинулась. Сердце у неё забилось быстрее. Она огляделась по сторонам в поисках камня или палки, хоть чего-то. Ничего не было. Ну всё, сейчас её ограбят, убьют или того хуже, — возьмут силой. Человек молчал. Уна, будто загнанный в угол зверёныш, вжала голову в плечи и ждала прыжка хищника. — О, какие у тебя блестяшки, — человек вдруг взглянул на неё и покрутил пальцем у своего уха. — Дорого стоишь?       Вот дура! Зачем она только нацепила эти серьги? — Пожалуйста, не трогайте меня, — Уна, сама того не сознавая, жалобно заскулила и закрыла голову руками. — Да чё ты... Я тя платой не обижу. У меня вон чё есть, — бранясь себе под нос, он не с первого раза достал из внутреннего кармана куртки мешочек с монетами и звучно потряс им. — Пожалуйста, оставьте меня в покое, — почти заплакала Уна. — Гордая, что ли? Может, ты вообще уродина. А ну-ка, взгляни на меня, — он протянул руку и попытался взять её за лицо.       Уна отвернулась, сжала образок Сины на груди и зашептала единственные несколько слов молитвы, которые помнила. Всё внутри неё сжалось в ту секунду. Она молила Святых о помощи, просила прощения за все свои дерзости, обещала, что вернётся к отцу и исполнит его волю, будет покорной дочерью и женой, никогда больше слова грубого не скажет прислуге... Только помогите. — Уна, вот ты где, — прозвучал сверху мягкий женский голос. — А я тебя везде ищу.       Человек резко отпрянул. Уна подняла красное и мокрое от слёз лицо, облепленное спутавшимися белёсыми прядями. Свет фонаря рассеивался в зернистом тумане; мираж мигал и расплывался в пелене слёз. Уна сморгнула влагу с глаз, и тёмный силуэт приобрёл женские очертания. — ...Сина? — робко спросила она. — Кхм, допустим, — в голосе послышалась усмешка. — Эй, барышня, она не может мне нормально ответить, сколько стоит одна ночь. Может, ты дашь ответ? Или не только ответ... — человек допил содержимое бутылки и глупо усмехнулся своей шутке. — Она не продаётся, — твёрдо оборвала его смех женщина. — Иди, ищи потаскух в другом месте. А лучше возвращайся домой к жене, Робин. — Ай? — он прищурился. — Тьфу, это ты, ведьма? — человек, раскачиваясь, поднялся на ноги. — Ты мою жену не трожь, не то...       Он замахнулся; женщина не шелохнулась и уставила руки в бёдра, даже в лице не изменилась, терпеливо ожидая его ухода. Уна с трепетом наблюдала за её непоколебимостью. Это божественное существо пришло ей на выручку, а теперь так храбро стояло перед негодяем. Мицкевич благоговейно, с открытым ртом смотрела на неё, — никакого другого, кроме как божественного, объяснения, откуда женщина знает её имя, у Уны не было. — Ладно, живи пока, — человек махнул рукой и ушёл. — Ты в порядке? — женщина повернулась к Уне.       Та оторвалась от лицезрения расплывчатых черт своей спасительницы и быстро кивнула: — Д-да, кажется, да. — Хорошо. Что ты здесь делаешь так поздно? Где твой экипаж? — Я заблудилась. — О, как, — удивилась женщина, почесав щёку. — Ну, твой дом в той стороне, — она махнула рукой в сторону старой площади, глядящей на них через глазок почти смыкающихся на конце улицы домов. — Доброй ночи.       Женщина неторопливо двинулась в противоположную от площади сторону. Уна опешила и, быстро вскочив с тротуара, бросилась за ней. Туфли попрежнему натирали, и от каждого шага Уна болезненно кривилась. По правде, всё ещё хотелось плакать. Она была на грани. — Зачем ты идёшь за мной? — не сбавляя ход, из-за плеча кинула ей женщина.       Уна удивилась ещё больше и даже остановилась. — Вы что, бросите меня там одну? — Вы? — рассмеялась, обернувшись к ней женщина. — Как много чести.       Уна вдруг узнала её и от неловкости сглотнула слюну. Она выбежала чуть вперёд, чтоб подтвердить свою догадку. Всё верно. Это кухарка, что она недавно выгнала из своего дома. Ореол божественности осыпался как потревоженная пыль со взбитого ковра. В свете очередного фонаря мелькнули уставшие чёрные глаза. Кухарка отвела равнодушный взгляд. — Почему ты помогла мне? Я же... выгнала тебя, — Уна искренне верила, что эта женщина должна питать к ней лишь злобу. — Пустяки, я всё равно собиралась уходить. — Почему? — Слышала поговорку про Варвару и её любопытный нос?       Уна задумалась и хмуро помотала головой. — Святая простота. Ладно, забудь, — снисходительно вздохнула женщина. — А почему тот человек назвал вас ведьмой? — опасливо поинтересовалась Уна, следуя за ней, как собачонка на привязи. Ей казалось, что если удасться завязать разговор, кухарка может помочь. — А сама как думаешь? — Женщина насмешливо посмотрела на неё из-под широких бровей. В убранных волосах блестели кольца, вплетённые в редкие косички. Смуглая кожа отливала бронзой в редких каплях уличных фонарей. — Ты что... цыганка? — с трепетом под рёбрами догадалась Уна. Женщина простодушно пожала плечами.       Уна еле заставила себя сделать следующий шаг вслед за кухаркой. Но она единственная, с кем было более менее безопасно сейчас. Нужно лишь дождаться рассвета. Но до него было не скоро, а желудок сжимал нервный кулак. В одном ситцевом платье было холодно, на руках кололись мурашки. Тьма улиц клубилась и пряталась по углам. Надрывный далёкий вой кота резал по ушам. Пахло гнилью и сточной водой. Тени фонарей и кустов растекались в тумане уродливыми звероподобными кляксами. В голове стали всплывать жуткие истории нянек о разгульном народе с золотыми серьгами и чёрными, как смоль, глазами. Тишина стала невыносимой. — Я слышала о вас, — с умным видом и дрожащим от холода голосом заявила Уна. — Вот как, — от кухарки не последовало даже напускного энтузиазма. — Да, слышала, — повторилась Мицкевич и подняла взгляд к мелким звёздам, пытаясь вспомнить, что же она слышала. — Вы гадаете за деньги, живёте все вместе, в повозках, не моетесь и детей вор... — она запнулась и, поджав губы, посмотрела на кухарку.       Та остановилась около крыльца одного из домов, впихнутого в ряд таких же коробок для людей: маленькие квадратные окна и кусты красного, колючего шиповника во дворе. Дотлевающий уличный фонарь осветил её хмурое лицо. Кухарка стояла, сложив руки на груди, и внимательно слушала Уну. — Воруем, да? — Я не то хотела сказать, — замотала головой Уна. — Не волнуйся, избалованные девчонки нам не нужны.       Она отвернулась и сделала шаг вперёд. Уна, конечно, за ней. Кухарка резко обернулась и шумно вздохнула. — Послушай, чего ты ко мне пристала? Твой отец наверняка ищет тебя. Иди домой, ясно? Ешь пирожные, катайся на лошадях, радуйся жизни. Всё-всё, кыш, уходи, — она отмахивалась от Уны, как от уличной кошки, которую раз покормишь, а потом никак не отвяжешься. — Я не могу домой, — шёпотом призналась Уна; голубые глаза резко покрылись налётом слёз. — Это ещё почему? — уставшая от назойливой девчонки, кухарка облокотилась плечом о жёлтый зубчатый забор. — Я сбежала, — призналась Уна. — Что, стало скучно в четырёх... а, нет, в сорока четырёх стенах? Решила поискать приключений?       Уна иронии не поняла и обижено надула губы. Кухарка прикрыла глаза. — Уна, у тебя есть всё, о чём простые люди даже мечтать не смеют: любящий отец, огромный дом, богатства, красота... А ты зачем-то торчишь здесь, посреди ночи, в самом грязном районе Стохеса. Иди домой и не выдумывай глупостей.       Кухарка развернулась и звякнула задвижкой калитки, та скрипнула. Зашелестели вянущие кусты шиповника. По лестнице неспешно застучали подошвы ботинок.       Это последний шанс. — Я сбежала, потому что меня хотят выдать замуж! — скороговоркой выпалила Уна.       Кухарка замерла с ключом в руке. Её плечи напряглись, а взгляд остановился на дверном косяке. — Что ты сказала? — Меня хотят выдать замуж.       Она обернулась к Уне и поджала губы. — А ты этого хочешь?       Уна помотала головой. Она стояла посередине пустой улицы, заплаканная, пыльная и потрёпанная, как брошенный щенок. Края жёлтого ситцевого платья измазались в известняке, а белые икры забрызгала дорожная слякоть. Уна рассеяно тёрла рукой щёку и озиралась по сторонам. Сейчас в ней трудно было распознать хорошенькую, вылизанную, как масляная картина, госпожу Мицкевич с высоко задранным подбородком. — Тебе негде переночевать, так? — немного помолчав, спросила кухарка.       Уна кивнула. Слёзы, застрявшие в горле, не давали ей говорить. Кухарка провернула ключ и распахнула дверь, приглашая войти. — Одна ночь, потом найдёшь себе другую повозку, — она выразительно изогнула бровь.       Уна благодарно и часто закивала и взбежала вверх по крыльцу. Дверь за ней захлопнулась. Внутри оказалось тепло. Пахло выпечкой и пряностями. Кухарка чиркнула спичкой и зажгла светильник в узкой переходящей в лестницу прихожей, напичканной ботинками и старыми, потрёпанными плащами. — Ме кхере! — крикнула она, подняв голову к лестнице. В ответ послышались неразбериха детских голосов и топот маленьких ног.       Немного отогревшись, Уна осмотрелась по сторонам. Внутри этот дом был еще меньше и теснее, чем казался с фасада. Ей подумалось, что здесь нужно ходить ровно друг за другом, как по узкой тропе, чтобы ненароком не столкнуться. Стены были обклеены бумажной клеёнкой, изрисованной цветными палочно-огуречными человечками, цветами и облаками. Пол деревянный, неприкрытый и самое ужасное, — вокруг никакой домашней обуви. — А вы прям так... босиком ходите? — осторожно спросила Уна.       Кухарка разулась и подняла на неё вопросительный взгляд. — Если тебя что-то не устраивает, дверь открыта. — Нет, что ты, — Уна тут же последовала её примеру и скинула с себя туфли, — теперь её точно не выгонят.       Нужно быть милой, улыбаться даже таким, как эта грязная цыганка. Это не дом отца, здесь нельзя капризничать. Давай, Уна, постарайся. Она натянула улыбку. — Я и правда очень признательна тебе...       На секунду Уна нахмурилась. — А, прости, я забыла спросить твоё имя.       Кухарка освободила волосы от красной ленты и встряхнула головой, распуская копну кудрей с тонкими косичками. Мельком взглянула на Уну и покачала головой. — Моё имя Эйш. Но уже завтра ты его забудешь, так что оставь любезности при себе. Я бедна, а не наивна. — Не забуду, — уверенно ответила Уна. — Спасибо тебе, Эйш.       И вдруг поняла, что не врёт. Эйш она никогда не забудет.