4:46

В старой квартире тихо. Не тикают часы, не скрипят половицы, не работает радио. В комнатах темно. За задернутыми шторами только начинает вставать солнце. В рваном свитере я сижу на балконном подоконнике и, зажмурившись, высовываю голову в распахнутое окно. Втягиваю воздух и позволяю ему заполнить каждую клетку, каждую частицу сознания, полностью отключая его от мира. С трудом открываю глаза и из-под полуопущенных век медленно, стараясь заметить любую незначительную деталь, устало осматриваю спящий город. Небо только начало наполняться светом – нерешительным, едва заметным. За облаками прячутся робкие звезды, таящие надежду на то, что утро отсрочится еще хотя бы на полчаса. Небо сейчас такое, какое бывает только на раннем летнем рассвете: оно одновременно глубокое, помнящее все ночные секреты, и поверхностно-простое, ожидающее беззаботность утра. Очень скоро воздух наполнится жгучим светом, и рвущееся из-за горизонта солнце обретет свои права. Но пока солнца нет, а значит нет ничего лишнего: это самые чистые, самые свободные минуты, которые дарит нам природа. Я вновь прикрываю глаза и крепче хватаюсь за подоконник, вдыхая глубже и освобождаясь от остатков ночи. За окном – ни души. Вокруг – ни единой лишней вещи. Слезаю с подоконника на полминуты – закрыть балконную дверь – и возвращаюсь обратно, закуривая. Табачный запах заполняет маленькое пространство балкона, струйки дыма отражаются в стеклянных створках шкафа, а во дворе под окнами начинает свой утренний монолог единственная проснувшаяся птица. Сама того не заметив, я вдруг решила признавать утро полноправным лишь тогда, когда мне на смену придут все местные птицы, избавившись от тени короткого летнего сна. То есть – как обычно – не раньше шести. Не дожидаясь, когда хотя бы докурю, толкаю ногой стеклянную дверь, и балконная занавеска восторженно взмывает вверх по кухне, парусами опускаясь вниз и собирая свежий летний воздух с табачным дымом. Откуда-то снизу слышится лай собаки – значит, мир начал просыпаться. Небо становится ярче, воздух – слаще, звуки – многочисленнее, и я позволяю себе докурить последнюю сигарету – самую приятную, уговаривающую остаться еще ненадолго. От медленных затяжек и свежести кружится голова, а руки начинают слегка дрожать. Они еще все помнят, но понимают, что в этот раз будет по-другому. Тушу сигарету в переполненной пепельнице и не спеша закрываю балконную дверь, но, подумав пару минут, открываю ее обратно. Делаю несколько рваных шагов по кухне, глубоко вдыхаю, завязываю волосы в хвост, развязываю, снова вздыхаю. Кухня темная, и все, что ее освещает, – открытый балкон и его зеркальное отражение в коридорном шкафе напротив. Так даже лучше. Свет всегда все портит, а темнота умеет хранить тайны. Она всегда прощает и всегда принимает любой твой ответ, даже если не было вопросов. Хорошо, что она редко задает вопросы. Останавливаюсь от мелкой дрожи и понимаю, что уже несколько минут хожу по кухне вокруг стола, цепляя пальцами занавески и ища в них поддержки. От бесконечно долгого откладывания неизбежного длиной в пятнадцать минут в животе начинает неприятно скручивать. Времени больше нет, до рассвета остаются минуты. Как только солнце взойдет, я уже не смогу. Как только оно встанет, придется принять его как данность и снова по крупицам собирать вмиг разбитую решительность. Иду в ванну и выкладываю из ящика многочисленные коробочки, расставляя их на стиральной машине. Вынимаю все до единой – для спокойствия, и начинаю искать глазами нужные надписи. Пока набираю в карманы нужные баночки, нервно выглядываю из ванной в сторону окон, проверяя солнце. Оно не должно встать сейчас. Его время еще не пришло. Быстрым – слишком быстрым для человека, не спавшего трое суток – шагом иду обратно к кухонному столу и раскладываю на нем содержимое карманов с особым перфекционизмом. Все должно быть аккуратно. Достаю из кухонного шкафа бутылку, подаренную кем-то на один из праздников и пафосно обернутую бархатным чехлом. Она дождалась своего часа. Стакан уже стоит на столе, постепенно наполняясь светом и бросая в глаза разбеленный отблеск. Последний раз осматриваю математически точную расстановку на столе, и рука, будто бы не желая участвовать в происходящем, с силой сжимает ветровку внутри кармана. Отвинчиваю крышку бутылки, и стакан роняет на стол постепенно растущий янтарный блик. На часах 4:46. Восьмое августа. В занавеске путается первый безжизненный луч всходящего солнца. Хватаю его рукой и отдергиваю ее, слово обжигаясь равнодушным утренним холодом. Позволяю ему медленно скользить по стенам, в бессилии сползая на кафельный пол, который уже не кажется таким ледяным. Ощущения больше не имеют значения. Они остаются в прошлом. В старой квартире темно. Прохладный ночной воздух раздувает белую занавеску, открытое окно за сутки выветрило из квартиры запах сигарет, позволив ветру раскидать пепел по балконному полу. На кухонном столе в ряд стоят двадцать пузырьков с аккуратными аптекарскими заголовками. Остатки разложенных таблеток полосками тянутся к краю стола, беспорядочно обрываясь. Меньше всего голубых – любимый цвет. Пустая бутылка лежит на столешнице, разлитый вокруг виски не оставил от себя практически ни следа. На холодном темно-зеленом кафеле, едва касаясь разбитого стакана, мерзнет замершее во времени запястье. Растрепанные волосы спадают на белые скулы, стянутые в немом болезненном крике. В уголке закрытого глаза следы от высохших слез, на бледных искусанных губах едва затянувшиеся ранки. Вокруг – ни единой лишней вещи. За окном – ни души. В комнатах тихо. Не работает радио, не скрипят половицы, не тикают часы. Пылинки в воздухе замерли, не колеблемые никаким движением. На часах 4:46. Девятое августа. До первого телефонного звонка с поздравлениями остается совсем немного. Занавеска надувается парусом и изображает скорбящий вздох. Первый луч отражается в зеркальном шкафе, прожигая безжизненное пространство. Солнце начинает вставать.