Хрупкие пальцы

      Он играл что-то яркое и, кажется, русское, разбрасывая ноты по залу (перевертмейстер из него умелый), вечно двигая концертную табуретку и все любуясь этим поразительным роялем. Рахманинов на этом чуде превращался в Р-Р-Рахманинова, переложения Вагнера отдавались такой энергией… Мориарти восхищался этой святыней больше, чем чем-либо и кем-либо. Играя, отдавался звукам, отпускал пальцы, поражаясь им, поражаясь звукам, чувствуя приливы крови, исходящие от колотящегося в такт сердца, чувствуя желанность и настоящую страсть. Ничто, ничто не возбуждало больше прекрасной игры. Динамическая кульминация – особенный момент, в который рояль было абсолютно не жаль. Он в жизни не бил по клавиатуре, но прикасался так грубо и проникновенно, что клавиши чуть ли не выскакивали из-под его любящих пальцев. Как же красиво, как же правильно это ощущалось. Игра длилась вечно, ноты все падали, осыпая весь пол, чтение переходило в нежную импровизацию, главную партию, соло сокровенных мыслей, музыка лилась и лилась, пальцы скакали быстрее, чем голова это осознавала, а владелец лишь подчинялся, принимая наиярчайшие оргазмы. Мелодию все время уносило так далеко, что это было невозможно ухватить, она составляла все, и…       Звонок в дверь. Джим со всей силы пнул табуретку, которая, к счастью, была куплена тяжелой, и неторопливо прошел в занавешенную прихожую с незаметно натянутой улыбкой. Он посмотрел в глазок и перестал улыбаться, не менее натянуто. За дверью виднелись резкие, чертовски знакомые очертания. Там стоял укутанный в серое пальто Шерлок Холмс, мужчина с тем ранним холодным утром уложенными кудрями и раздражающе задумчивым выражением лица. Шерлок ни за что никогда не признается, как долго стоял за дверью, подслушивая что-то невероятное. Джим никогда не признает, что Шерлок стоял за дверью. Он лениво ее распахнул и предстал перед Холмсом в черном халате, им же купленном, с уложенными лаком волосами, пряди из которых так и норовили выбиться. Звонивший обошел всего Мориарти непонятным для него взглядом, когда Мориарти не отрывался от увлеченных глаз. Он выглядел, словно был в упадке – «словно» можно убрать. Он выглядел так каждый раз после прерванной игры, не замерзни Шерлок до побелевших от онемения рук – так и остался бы слушать, с наслаждением дожидаясь завершения. Джим и не смотрел на них, но не говоря ни слова подошел к ванной, взял заготовленное полотенце, открыл кран с горячей водой и чуть ее разбавил, прежде чем намочить белое полотно, вернуться и так же молча обернуть нежные руки полотенцем. Холмс тихо вздрогнул и прослушал бессловесный, но очевидный монолог Мориарти о необходимости ношения чертовых перчаток. Он улыбнулся по-ребячески, разулся, скинул с плеч чужое уютное пальто, после чего в белой рубашке с неряшливо подвернутыми рукавами и темных брюках с еле заметно торчащим ремнем, застегнутым наспех без особого внимания, крадучись прошел в ванную, где Джим увлеченно занимался мелкой перестановкой в ящике за зеркалом, и встал прямо сзади, дыша в затылок и наблюдая. Мориарти, стоя спереди, в улыбке закатил глаза, тут же это спрятал и откинулся назад. Шерлоку, от неожиданности выронившему полотенце, пришлось его подхватить, и они замерли в этом положении, слушая дыхание друг друга. Он тихо смеялся. Словно по команде, они встали в прежнее положение и медленным танцем прошли в гостиную. Шерлок нежно улыбнулся и расшвыренным нотам, и чуть сдвинутой табуретке, дождался, пока Джим подойдет к окну и сам посмотрел туда же. Серая осенняя погода, замечательный пейзаж меланхолии, который за первые же пару секунд стал мозолить глаза. Он смотрел, как тот очерчивал глазами прохожих, падающие листья деревьев и восхитительно плавных в движениях птиц, и, увидев перемену в глазах Джима, Холмс тут же окинул взглядом тело Мориарти и охватил тонкую талию чуть потеплевшими руками. Он медленно перевел левую руку к голове все раздраженного игрока и растрепал вечно уложенные волосы, прервав надоевшую тишину одним словом: «Джеймс». Шерлок прошептал его всего раз, улыбаясь теперь проступившему слабому возмущению и попыткам протеста. Теперь он повернул голову Мориарти в свою сторону и, видя тусклые глаза, продолжил спасающий от давления тишины короткий монолог.       — Прошу, сыграй еще.       Это все, что хотелось говорить, единственное желание, непозволительно откровенное. Джим отвернулся к роялю и с невидимой никому улыбкой вздохнул. Подошел к инструменту, не смея касаться ни одной сброшенной страницы. Он посмотрел на пустой пюпитр, так его и не закрыл, а закрыв глаза, начал играть. Вернее, продолжил. С того самого звука, с того мига, на котором остановился, глаза открылись сами, теперь загоревшись. Шерлок не смел и тронуться с места первые минуты, стоял и слушал, заглушая дыхание. Он не улыбался, отдавшись прослушиванию, как Джим – проигрыванию. Но чуть позже, словно зная точный момент, сделал неслышный шаг. Еще и еще. Холмс сел на старую табуретку рядом и положил локоть на перекладину, чему незаметно возмутился Мориарти. Остановился тот так же внезапно, как и начал. Теперь он стал слушать. Слушать, как Шерлок подбирает скрипичную мелодию, ошибаясь вновь и вновь. Джим улыбался, входя в ажиотаж, и не перебивал. Холмс неумело перебирал пальцами по скользкой непривычной клавиатуре несколько минут, после чего неуверенно остановился. Мориарти недолго молчал, проигрывая мелодию в голове, и тут же продолжил. Это было чистым импровизационным переложением, из-под рук его лилось что-то с манерой Шерлока, что тот слышал четче всего. Джим играл и играл, порой приостанавливаясь, позволяя что-то рассмотреть, и новое окончание было куда выразительнее прошлых. Холмс смотрел и завороженно повторял, запинаясь и опрометчиво ставя пальцы, на что Мориарти улыбался и так же непрерывно молча поправлял его. Шерлок даже вошел во вкус, не заметив, как вовлекся в отторгающий ранее процесс, как вдруг при очередной ошибке Джим глубоко вдохнул и наконец тихо произнес довольно внезапные слова:       — Не хватает смычка?       Хрупкие пальцы соскочили с клавиатуры, Шерлок обернулся и тихо ответил:       — Не хватает твоих речей. Я буду играть каждую ночь, если игра их пробудит, Джеймс.       — Это было бы прекрасно, — слова читались в его глазах, цепляющихся за улыбку, пробудившуюся в Холмсе снова. Был кто-то, кем он восхищался куда больше рояля.