Изголодавшийся Адепт.

Обуглившаяся душа Сяо не желала никогда любви, одобрения, жалости. Адепту были чужды человеческие чувства, он их не понимал, не осязал, не чувствовал, а может чувствовал, но лгал. И даже несмотря на все кошмары, пережитые парнем, не смотря на все кошмары, что происходит до сих пор, он знал, он боится этого. Боится чувств. Боится, избегает, как испуганный кролик, бежащий от хищника, избегает привязанности, избегает любви, бежит дальше от людей, боясь быть пойманным на поводок. Но даже его исцарапанное, изодранное, покалеченное сердце нашло спокойствие в тёплых, уже таких родных руках Барбатоса. Чистые глаза более не скрывались под тенью сомнений, кармический долг вытеснялся под натиском нежных чувств, оставляя от себя лишь плохой комок воспоминаний, вечный устой был треснут и расколот на две части, обнажая внутреннее «я». Адепт, бороздящий просторы Тейвата не одно тысячелетие, теперь был подобен наивным глупым людям, которым отведено так мало времени в этом мире. Заколотые раны в глубине души, наполнялись мягкими, нежными, почти осязаемыми ласками Архонта. «И никто другой не разлучит наши души.» «Положись на меня, мой маленький Адепт, я всегда буду прикрывать твою спину.» «Обещаю, я буду рядом.» И он верил. Верил каждому слову, верил этим переливчатым глазам, смотрящих на него так любяще, так нежно, что один лишь взгляд мог усмирить пылкость и злость Адепта. Каждая, вновь зажжённая искра, оставляла после себя убеждение. Убеждение в том, что он не просто оружие, убеждение в том, что не все чувства приносят лишь боль, убеждение в том, что давно погибшие чувства могут возродится из холодного и уже забытого пепла… Но даже самым волшебным и счастливым сказкам свойственно заканчиваться, особенно перед таким страшным и великим будущем, кроящимся в одном слове — Вечность. Барбатос пришёл к нему, вернулся спустя долгое время, стоял перед своим Сяо, обданный апельсиновым цветом заката, смотрел на мерцающие глаза Адепта, радостно встречающие своего любимого. Его так долго не было, он оставил его, без слов, без предупреждений, погрузившись в болото, затягивающее в глубины тёмных мыслей. И теперь даже Архонт был напуган, смотря в этот счастливый и яркий взгляд Адепта. В голове мелькали застывшие картинки их первой встречи, Барбатос помнил, каким измученным, покалеченным, грязным изнутри был Сяо. Помнил, как долго, дико долго вытягивал того из затопленной чёрной вязкости страхов и одиночества. Помнил, как впервые поцеловал сухие губы, что никогда не испытывали любви и ласки. И вот так всё ему нужно было оборвать? Решение было принято, сколько бы воспоминаний не переживал Барбатос, оставлять Адепта окутанным одеялом ложных чувств — ещё более мерзкое желание. — Мой милый Сяо, рад, что ты принял моё приглашение прийти сюда, даже не смотря на то, что я пропал, — Умело пряча горькое сожаление в глазах, шепчет Барбатос, подбираясь к ожидающему Адепту. Легко, почти невесомо укладывает руки на плечах парня, потирая их, готовя Сяо к следующим словам. — Я долго мыслил, ты и представить себе не можешь, как долго и тяжело было раздумывать над этим, но я не могу больше держать это в неведении. Узкие брови охотника на демонов исказились в хмуром взгляде, в след за ними губы вытянулись в тонкую линию. Гримаса страха, тень догадки исказила лицо Адепта, но он молчал. Не смел говорить, а может просто не мог из-за застрявшего кома в горле, раздирающего того почти физически. — Ты действительно лучшее, что случалось в моей жизни, Сяо, ты всегда будешь занимать отдельное место в моём сердце, — мягко начинает Венти, продолжая массировать напряженные руки Адепта, — Но я также больше не могу быть с кем-то. Не могу быть зависим кем-то. Я Архонт Свободы и я не могу жить без свободы, понимаешь? Резко, грубо стряхнув с себя чужие руки, Сяо попятился. Счастье, коим были наполнены золотистые зрачки потухли быстро, как свеча, накрытая банкой. Плавные движения уступили место грубым, неряшливым, он всё ещё молчал. Сяо не хотел выглядеть злобно, не хотел казаться неблагодарным за всё, что ему мог дать Венти, но по-другому он уже не мог, не сейчас, не тогда, когда все чувства обостренны, а нервные нити, казалось оголены под летящими в его сторону миллионами ножей. Сам виноват. Сам глупый. Сам доверился. Барбатос в ответ озарил его понимающей и грустной улыбкой, не смея более касаться любимого… Или уже не любимого? На плечи взвалился тяжёлый груз недосказанности, обиды, сожаления, самоненависти, даже лёгкий, пропитанный морской солью бриз не спасал Адепта от нехватки воздуха. Хотелось бежать. Он никогда не хотел бежать ни перед порождениями тьмы, ни во время войны, ни перед лицом смерти, но сейчас он этого вынести не мог. — Я понимаю. — Попытка сказать ровно, не увенчалась успехом, что послужило стойкому ощущению резко сорванной кожицы со спины. И тот больше не смел подать голоса, в тишине растворилось тело, оставляя после себя тёмную дымку, вместе с тем оставляя и Венти, не смеющего того остановить. А Сяо вернулся. Вернулся на злосчастный балкон Ваншу, вернулся к одиночеству, когда миллионы смертных душ обволокли мысли парня, который уже позабыл о боли и страданиях. Он снова открылся, вновь позволил залезть кому-то под самую кожу, позволил проникнуть в глубины сердца и изранить его изнутри, пустив по крови, вместо когда-то сладких слов, быстродействующий яд, что скручивал конечности до отчаяния, а грудь заставлял вздыматься от нехватки воздуха. Хотелось кричать, всё ломать, высказать всё, что он думает об этом решении. Но он молчал. Молчал и тихо сидел где-то в тёмном уголке, наращивая новый толстый слой корочки на душе. Вновь, выстраивая стену. Вновь, клянясь самому себе, что больше не позволит никому сблизиться с собой. Мир стал местом мучения для одного Адепта, а дни циклично повторялись. День за днём, что проводил тот в одиночестве и на поле боя, крики боли закрепились в голове, как и раньше, став обыденностью. Венти даже не навестил его, не пришёл, даже не спросил у Верр Голдет как у него дела. А Сяо ждал. Ждал, несмотря на его решение, надеялся, что однажды проснётся и это окажется кошмаром, ждал, когда снова сможет обнять тёплое тело Архонта, поиграть с его косичками, поцеловать в лоб. Но он не пришёл. Время тянулось долго. Три года, что для Адепта — малюсенькая часть от отведённого ему времени, тянулись бесконечно долго. Раны затянулись, оставляя после себя ощутимые рубцы воспоминаний, но полностью избавиться от оставленных следов отношений он не мог. Скучал. Он безумно скучал по теплу и ласке, но боялся снова. Ущерб был нанесён, даже попытки огородиться ото всех уже не затмевали отчаянное желание прижаться к теплу, вновь ощутить уют. Подобно дикой кошке, бродил по землям Адепт, нуждающийся отчаянно в заботе, но бежавший сразу прочь, завидев на горизонте другого человека.

***

И всё-таки…

Путешественник. Откуда он взялся? Почему постоянно маячит перед глазами Сяо? Почему пытается угодить? Так старательно, так стремительно, навещает Адепта каждую неделю, несмотря на свои собственные проблемы. Приходит, не просит говорить, рассказывает сам, не давит, успокаивает. Так простодушен, так ярок, подобно летнему согревающему солнцу, освещающему туманный взгляд Алатуса. И тот не просит взамен, даже не просит нормального отношения к себе, что никак не мог предоставить ему Адепт, шарахающийся его, грубо выпроваживающий. Но он возвращался с новой порцией историй о его приключениях, возвращался, рассказывая о своих новых знакомых, друзьях, о новых блюдах, что ему удавалось попробовать, даже пытался накормить Яксу новообретёнными рецептами, искренне и без злобы смеясь, над скривившимся лицом Адепта. Такой простой и добродушный, бежащий спасать весь мир, всех людей, которых даже не знает. И никто из этих людей не отплатил ему чем-то настолько же стоящим, что сделал для них блондин, и всё же тот продолжает помогать, улыбаться прохожим и выполнять глупые поручения граждан. Казалось, только Сяо заметил за коркой добродушности и наивности настоящего Итэра. Может, сыграла роль того, что Сяо точно такой же, а может, он слишком внимательно наблюдал за мальчиком. Но от золотистых зрачков не убежал след горести и утраты путешественника, волнение и беспокойство играли в его медовых глазах даже в те моменты, когда он просто улыбаясь рассказывал новую историю. Но было что-то, что ставило его и Сяо на два разных конца одной плоскости. Он горел. Он тянулся изо всех сил к своей цели, стремился, рвал всё на своём пути, но тянулся вперёд, тянулся и тянул за собой давно потухшего Алатуса… Солнечный мальчик озарил весь Тейват своими подвигами, мало найдётся людей, что не слышали о том самом путешественнике, мало найдётся людей, которым он не нравится. И из тысячи знакомых, из десяток людей, которых он встречает каждый день — он цепляется лишь за одного, сам не зная причин. Стучит по грубой запечатанной скорлупе души, просится довериться, впустить, что только больше пугает Сяо, безнадёжно прячущегося от него. Нельзя. Сделает больно. Также, как сделал больно Барбатос. Всколупленные и забытые раны отдавали новой сосущей болью, острой, свежей, почти физической. Как дикий зверь, избегал его, не доверял, боялся. Но солгал бы, если бы сказал, что не хотел довериться. Неделя за неделей бежала мимо, путешественник возвращался к нему, приходил и снова рассказывал свои насыщенные дни. Обсуждал глупые поручения, одинаковость заданий, придавался воспоминаниям о своей сестре, рассказывая о ней так любяще, ласково, но с того дня внутри паренька было заметно что-то ещё, что-то большее. Недосказанность, беспокойство, нервозность. В этот раз, вечно говорящий паренёк не говорил в чём дело, а Сяо не мог найти в себе смелости спросить, не мог найти в себе силы поддаться искушению и поддержать Итэра. Лишь раз за разом повторяя ему одну фразу.

«Если тебе нужна будет помощь, зови меня по имени. Адепт Сяо. Я приду на твой зов.»

Но он не звал. Никогда не звал в сражениях, хотя и рассказывал потом ему, как был на грани смерти. Но никогда не звал Сяо помочь. Не доверяет? Боится? Может, ему мешает гордость? Безразличие…? Мешанина мыслей тупой болью отдавалась в висках каждую ночь, не давая Адепту покоя. Он ждал, он хотел, чтобы его позвали. Хотел, чтобы он показался кому-то нужным. Но с какого-то момента, путешественник не просто не звал, он просто перестал приходить к Сяо. Перестал его навещать и доставать своими разговорами. Он просто… Исчез. А Адепт ждал. Ждал, проклиная себя много раз за то, что снова кого-то подпустил слишком близко, проклинал себя, что даже не знал куда он исчез. Истеричные воспоминания, как Венти точно также пропал перед тем как навсегда распрощаться с Сяо беспрерывно вертелись в голове. Нервы натягивались, как струны, доводя парня до изнеможения, заставляя отчаянно хныкать, рвать волосы на голове, ожидая, что вот-вот снова пройдёт мимо знакомый паренёк с длинной косичкой. Как он посмотрит на Сяо и весело помашет рукой. Как его губы искривятся в милой усмешке, а по комнате разольётся бархатный смех, над бесящейся Паймон, после очередного поддразнивания Итэра. Смех путешественника просто вклеился в голове Сяо, почти заставляя последнего кричать, молить всех богов, чтобы он вернулся, чтобы не оставлял. Он не хочет, он больше не выдержит потерять кого-то…

«Вернись, вернись, клянусь, я буду терпеть каждый чёртов воткнутый нож в спину, умоляю, просто не оставляй меня. Сделай со мной, что хочешь, но вернись…»

Изголодавшийся по вниманию Сяо не был похож сам на себя, так остро нуждался во всех ласках и благах, а когда ему это дали и точно также быстро забрали — полностью лишило рассудка Адепта. Он стал тенью самого себя, пустым, лишённым всего, единственное, что оставалось — теплящаяся надежда, что угасала с каждым днём, когда тот не возвращался. Но всё-таки…

Очередная тяжёлая ночь после битвы с монстрами убывала с первыми рассветными лучами. Сяо, небрежно вытирая копьё от алой жидкости, поплёлся медленными шагами в сторону Ваншу. В мыслях пусто, о чём ещё можно думать, кроме как о том, как дико он устал? Во всех проявлениях этого слова. Очередной истеричный всхлип раздался глубоко из гортани, ощущая, как накатывает приступ отчаяния, словно того загнали в угол. Обрывая взгляд от неровной тропинке, тот уставился на знакомый балкон, казалось, ожидая чуда, что от туда ему, как раньше, помашет путешественник. С резким вдохом, застрявшим в грудине, яркие зрачки блеснули в свете рассветного солнца, когда в глаза бросился знакомый крепкий силуэт, та самая пшеничного цвета косичка, тот самый медный взгляд, устремившийся на идущего по тропинке Сяо. Желудок туго связало в узёл, стягивая все органы в одну точку, дышать было нечем, весь дух выбило, когда их взгляды встретились. Он рванул с места, забыл о тягучей усталости, наполняющей кровь, он бежал, не думая о серьёзности своего поступка, единственное чувство, наполняющее тело Адепта был стук собственного сердца, отдающий эхом в ушах. Тот вбежал в здание, не задумываясь расталкивая на пути стоящих людей и поднялся на верхний этаж, перепрыгивая через две ступеньки, не боясь ни упасть, ни пораниться. Вбежал на балкон, чтобы встретить знакомую улыбку и сощуренный взгляд. Путешественник. Оба молчали, но и слов не нужно было, чтобы понять чувства друг друга; скучали, безумно скучали оба, настолько, что не могли оторвать взгляда от собственного отражения в зрачках другого. Сяо не думал, что делает, он просто делал. Тело Адепта подалось вперёд, когда крепкие руки парня, что вечно держали оружие и мало были способны к ласке, обхватили тело паренька, сжимая, натирая, лаская лопатки путешественника, так неумело, неловко, но искренне, любяще. Оба были ошеломлены внезапным контактом, внезапной лаской, такой обычной для других, но таким новым вязким ощущением для них двоих. Итэр не оттолкнул, не посмел бы ни за что на этом свете, зарылся носиком в шелковистые тёмные волосы яксы и крепко обхватил напряжённую спину Адепта, пробегаясь кончиками пальцев по позвонкам. Тот самый покой, то самое утешение, что искали друг в друге парни, нашли своё место в объятиях друг друга. И прочно закрепившаяся связь стала немой клятвой для обоих. Но об этом не сейчас, сейчас всё, что важно для них —это они сами, жмущиеся, ласкающиеся друг к другу, дарящие себя самих.