Однажды он тебя убьет

      Сегодня второе. Еще и воскресенье, как назло. Вылетаешь из квартиры в одних шортах и футболке, в шлепках — благо в августе город все еще душит тебя адской жарой, хоть в чем-то плюс, одеваться не надо, тратить драгоценные секунды на сборы. Сквозь грохот собственных шагов по ступеням и сердца под ребрами едва улавливаешь, как за спиной что-то разбилось о захлопнутую дверь. Надо будет потом аккуратнее под ноги смотреть, когда будешь возвращаться. Ты же терпеть не можешь бутылочное стекло — оно толстое, обувь легко повредить.       «Вань, ну ты чего, иди, сфотографируйся с папой. Такой нарядный, порадуй папу. Он тебя очень любит»       Он тебя тоже очень любит — всегда это тебе говорит, но если по пьяни, лучше бы никогда это не слышать. Если начал признаваться в любви по пьяни — все, считай, наутро опять драить квартиру. Потому что любит он так, что ради тебя ему ничего не жалко: ни стульев, ни сервиза маминого, ни телефона, ни тебя, ни-че-го. Ты же не ломаешься, а это главное. Просто знаешь, когда надо вовремя уйти и переждать в сквере, пока он не уснет. Только сегодня это не прокатит. Все скверы поблизости оккупированы такими же, лысыми и полосатыми. А почему он не там? С утра уже с дружками где-то накатил и под вечер заявился обратно в квартиру, к тебе спешил скорее. Хорошо, что ты в этот момент сидел на кухне, изучал список учебных материалов на новый семестр, а то было бы еще хуже. Было бы больше поводов придраться, даже если бы ты за хлебом в магазин вышел. Ведь он не в слюни, а как раз такой, поймавший тот баланс, когда все можно и все может. До белочки у него ни разу не доходило.       Ты ненавидишь этот запах курева пополам с перегаром, когда наступает такой день. Нет, он не курит слишком много, но этот запах вымокшей пепельницы напоминает тебе об отце. А еще ты ненавидишь петунии, даже специально запомнил, как это называется. Вонь петуний в городе нестерпима, особенно в скверах. Сидеть на лавке, трястись от холода ночью, когда эти гребаные петунии душат особенно сильно — невыносимо. Как в детстве прятаться на балконе и полночи дышать этими отравленными цветами, свисающими с балкона соседей. Почти так же, как сидеть возле круглосуточного макдака и дышать вонью фастфуда, не понимая, то ли слюни текут от голода, то ли от подступающей тошноты. От мыслей о еде желудок неприятно сжимается, и хочется блевать. Но поесть надо, хотя бы потому, что когда ты вернешься, он тебе поесть не даст. Сегодня уж точно.       «Почему ты не ешь, когда мать готовила весь день! Я для чего работаю?! Чтобы это выкидывать?!»       И снова стыдно: все ради тебя, а ты не рад. Почему ты не рад, тварь неблагодарная? Никому не нужный, бесполезный, отвратительный. Да ты не мужик даже, так, ошибка природы. Там, наверху, по ходу, у кого-то был выходной. Должен был телкой родиться, иначе как еще объяснить, что у пацана жопа как у бабы и рот такой же рабочий. Еще бы глазищи подвести черным — и на панель. А ну давай опять накрась губы, повесели его. Да ты посмотри на себя, ты себя вообще в зеркало видел? Сучка натуральная. Не руки, а мослы, не грудь, а доска. Кто тебя такого полюбит? Только если из жалости. Поэтому давай не начинай, убери эти слезы, нечего давить на жалость.       И ты убираешь. Смахиваешь дрожащими пальцами и идешь дальше, еще два перекрестка, до Женькиного дома. Женька, конечно, в курсе, что ты придешь, — ты ему позвонил. Номера, само собой, в книге нет, по памяти набираешь всегда. А если бывают редкие сообщения, то тут же удаляются. Для него, можно сказать, вне твоего универа Женьки вообще не существует как человека. Женька — это тот гладко выбритый задрот, чертов педант, в очках и пиджаке, он не твоего поля ягода, и ты не смеешь даже думать о нем, когда он рядом. Потому что иногда тебе кажется, что он слышит твои мысли.       — Привет.       Мнешься в дверях. Смотреть Женьке в глаза стыдно. Из его квартиры еще всегда так странно пахнет, и свет в конце коридора такой тепло-желтый. Женька через порог руку не жмет, поэтому ты неуверенно делаешь шаг внутрь. На полу — заготовленные специально для тебя тапочки и никакого стекла. Чужой пол из чужой жизни — такой, как показывают в рекламе пылесосов и средства для мытья с лысым мужиком, который поможет очистить любую грязь — в отличие от твоего лысого, который эту грязь обычно разводит, а убирать заставляет тебя. Потому что это ты виноват, что он опять сорвался и снес тот цветочный горшок, не пойми кем подаренный. Отговорка, что цветок от бабушки и ты купил его за копейки просто потому что шел мимо, не прокатывает, даже если это правда. Ты вообще ничего не должен покупать без его ведома, когда он столько сил тратит, чтобы тебя содержать, ты же содержанка. Исключение — еда. Еду можно. Только вот хлеб в пять утра первого января и пиво ночью еще пойди найди.       — Вань, ты как, Вань? Может, в травму с тобой съездить? А вообще лучше давай в ментовку, снимем побои, напишешь заявление.       — Не надо, — выпаливаешь поскорее, пока Женька не начал дальше развивать свою мысль. А то еще по своей наивности додумается прийти разбираться, вот тогда точно ментовку. — Это не побои, это просто синяк от бутылки, случайно попал. Он меня не бьет, только швыряет всякое по пьяни. Ни разу руку не поднял.       Да и кто вы друг другу? Как ментам объяснишь — сожители? Типа ты у него квартиру снимаешь. Правдоподобно, особенно когда с этого все и началось. А что это за побои вообще? Так, царапина, он ведь ни разу тебя не ударил. Чего не съедешь, скажут тебе, а ты ничего вразумительного ответить не сможешь, все равно не поймут. Никто не поймет. Ты никому вокруг не сдался, даже Женьке. Только ему и нужен. Никто, кроме него, не будет тебя так же любить и терпеть, потому что ты больше никому не нужен, ты нахлебник и слюнтяй. Тряпка. Вот, опять побежал. Ну ничего, все равно прибежишь обратно. Ты всегда прибегаешь.       — И что? — Женька недовольно скрещивает руки на груди. Ты его не убедил. — Не ударил, но шрамы останутся, — кивает на порез на скуле, от связки ключей, брошенной вслед за первой бутылкой.       — Да это ерунда. Есть ватка со спиртом?       Женька молча исчезает на кухне, ты плетешься следом. Тапочки остаются сиротливо стоять в прихожей, потому что ты не можешь засунуть свои грязные, пыльные стопы в идеально чистые тапочки. Это обман, и даже если Женька делает вид, что это для тебя, на самом деле точно потом расстроится, ведь здесь все такое чистое и уютное.       «Нагуляла грязного выродка, хрен знает от кого! Да он даже на меня не похож!»       Жмешься в угол у окна, по привычке пытаешься поймать равновесие на стуле, пока не доходит, что это именно стул, обычный человеческий стул, а не его косой табурет с отваливающейся ножкой, приставленный в угол для надежности. Женька, смочив ватку водкой, склоняется к тебе и осторожно промакивает ранку. Совсем не больно, даже не щиплет, но едкий спиртовой запах заставляет сжаться еще сильнее. Женька гладит тебя по волосам, но это не помогает, снова смотрит с жалостью, а потом отводит взгляд, судя по всему, проглотив свои мысли. Через минуту на стол ставится тарелка горячего супа. Лапша куриная — куда ее, в рот или на уши? Ты неуверенно трогаешь ложку, пока Женька не говорит:       — Ешь.       И ты ешь, ты привык все делать по команде, а Женька, наверное, до сих пор не понимает, что это не от скромности. И если бы он сейчас вместо тарелки поставил тебе кастрюлю, ты б и ее всю вылакал как миленький. Даже если супу дней пять, даже если потом блевать. Плевать. У Женьки суп очень вкусный, ты даже забываешь, что надо следить за пятнами на футболке. В прошлый раз Женька тоже молчал, пока ты не поешь, и в позапрошлый, и в позапозапрошлый. А потом ты еще долго вспоминал его теплые руки. Нет, конечно, он не влюблен в тебя, просто тоже не может с девушками, и тебе его тоже немного жаль. А еще у него вроде бы есть младший брат, и ты даже, наверное, на него чем-то похож — своей немужественностью и большими глазами, которые Женька всегда нахваливает. Наверное, он по нему скучает. А, может, у него тоже тараканы размером с петунии, цветут в голове дурью. Но тебе это никогда не было важно, и сейчас не хочется ни о чем думать, просто посидеть спокойно, напитаться жалостью к себе, хоть где-то, хоть с кем-то.       Задумавшись, не замечаешь, как Женька вырастает сбоку и вдруг одним ловким движением лепит тебе на скулу пластырь — раз! — а потом задерживается большим пальцем на щеке, гладит. Рука теплая, пальцы без заусенцев, но шершавые. Подскакиваешь и больно ударяешься локтем о стену. Задетая тарелка звонко танцует на столе, разбрасывая вокруг себя остатки лапши и бульона.       — Я уберу, уберу! Прости! Сейчас!       — Вань, ты чего, это же просто суп, хорошо все. Забей, Вань.       Поздно. На футболке уже брызги веером, по которым можно составлять карты для криминалистов.       — Давай принесу тебе другую футболку?       — Нет!       Пробиваешься в двери мимо Женьки, но тебя ловят за запястье и дергают к себе. В тиски объятий. Ты знаешь, что будет дальше. Знаешь и позволяешь это — Женьке тоже нужна твоя жалость, так же, как и тебе — его.       — Вань, не уходи. Давай ты тут останешься, насовсем, со мной, а? А потом, как он — на работу, сходим вещи твои заберём. Ты что, не понимаешь, что он с тобой делает?       Женька говорит заботливо и по-доброму, прямо возле уха, еще чуть-чуть, и прихватит губами мочку, проведет языком, а там и до засоса недалеко, а тональник у тебя закончился еще на той неделе. Красиво до слез, что хочется — всего на минуту — поверить, но реальность сука та еще, если питать слишком большие надежды, очень больно падать. А Женьке просто нравится играть в твоего рыцаря, нравится дарить свое тепло, и ты этим пользуешься. В конце концов, ты же тоже кое-что за это отдаешь. Поэтому дергаешься, но не убегаешь. Поворачиваешься и жмешься к нему снова.       — Только без поцелуев, ладно?       Он, конечно, молча кивает и больше ничего не делает. И ты сейчас можешь уйти, только если уйдешь вот так, ничего не дав взамен, на Женьку потом не стоит больше рассчитывать. Прямым текстом он этого не говорит, он же гребаный педант, но ты-то знаешь: ничего в этой жизни не дается просто так, если ты не заслужил. Такого кредита тебе в жизни не выплатить, поэтому у вас только пятнадцать минут. Поэтому через пару шагов вы уже в спальне, и тут тебя накрывает. Хоть на пятнадцать минут ты можешь побыть кем-то еще. Не Ваней, не Ванечкой, похотливой дыркой. И тебе даже легко представить, что ты — это он, а Женька — это ты. Как будто смотреть со стороны, как было бы, если бы он тебя любил так, как никогда не будет. Чтобы долго молча обнимал крепкими, почти каменными руками, гладил по голове и говорил, что все будет хорошо, что ты ему нужен. Чтобы медленно стянул с тебя домашние штаны, задрал край майки, погладил пресс дрожащими пальцами, а потом и вовсе ощупал губами и языком все рельефы, наслаждаясь, как вздрагивает живот. Нет, у тебя, конечно, пресса нету, ты же дохлый, пресс — это у Женьки, он качается, а тебя никто в зал не пустит — людей смешить. Зато на нем можно ставить засосы где хочется. Можно зарыться носом в волосы на лобке, насадившись ртом на Женькин член до основания, тереть языком головку, обводя по кругу, отчего Женька придушенно стонет в сгиб локтя, и потом — задыхаться, глотая его сперму, когда он кончит.       Потом вы немного стоите на балконе в обнимку. Женька лезет к тебе в шорты, сжимая и с намеком поглаживая, но ты против. Там ты должен быть только его. Внизу во дворе шумят дети, весело чирикают воробьи, тявкает пес. Ты опираешься о поручень, как тогда, в детстве, только теперь Женькины руки мягко водят по спине, и хочется верить, что они спасут тебя от пропасти, не дадут упасть. В горле стоят не озвученные слова — для Женьки, как же тебе хочется, до зуда в альвеолах, до разрыва аорты, чтобы это было по-настоящему. Но что ты можешь дать такому умному, нежному, заботливому Женьке, кроме своего тела? Ты же бестолочь, и интересы у тебя стремные, и мысли твои нахер никому не сдались. Да Женька даже любить тебя не будет, как только найдет кого получше. И ты все еще стоишь, вдавливая пальцы в нагретые деревяшки, а сердце летит вниз и расшибается прямо там, где кто-то нарисовал цветными мелками солнце, облака и птиц. Расшибается об асфальтированное небо. «Марина, я тебя люблю» — об это уже нечему расшибаться, эти буквы просто плывут, отпечатавшись на сетчатке.       «Упал? Не ори, не конец света! Под ноги надо смотреть! Расшибешься, никто и не поможет»       Уходишь ты от Женьки ровно по таймеру, ни минутой позже. Не целуешь, даже почти не смотришь на его лицо, иначе можно рухнуть на такую глубину отчаяния, откуда выбраться будет уже невозможно. На обратном пути заходишь в алкомаркет, за новым пузырем, а лучше дайте два. Кассир недоверчиво вглядывается в твое фото и дату рождения в паспорте, а тебе даже не стыдно. Не шоколадки же ты пришел покупать. У подъезда делаешь три глубоких вдоха и выдоха — ты одновременно и знаешь, и не знаешь, что тебя ждет в его квартире. Может, уснул там уже, пока тебя ждал, а может, сдох вообще, запнувшись о ковер и приложившись головой об угол столика. Сердце екает, и боясь, и еще сильнее желая подобное.       Не спит. С кухни несет сигаретным дымом. Жара августовская нестерпимая, дым, бег вверх по лестнице вышибают из легких последний воздух, сдавливают грудь, ты заходишься кашлем до слез, а когда вновь открываешь глаза, перед взором все идет полосами.       — Ванечка.       — Пожалуйста, Андрей…       — Что «пожалуйста, Андрей»? — его тон слишком ровный и спокойный, будто издевается.       — Прости.       Если станешь оправдываться, будет только хуже. Он любит твой страх, твою покорность. Лишние слова не любит, а слезы его либо утомляют, либо выводят из себя. Лучше — искреннее раскаяние, и теперь тебе есть за что. Женькин вкус до сих пор не слетел с губ, язык все еще хранит ощущения от его рельефов. Ты просишь прощения не у него, а у Женьки, у себя. За то, что приходится идти на такие жертвы, чтобы он хоть немного… Хотя бы на минуту стал тем, о ком ты мечтаешь. Он склоняется к тебе, заставляя зажмуриться, но ничего не происходит, только щелчок входной двери за твоей спиной оглушительно звенит в ушах. Тебя трясет и разрывает от страха.       — Пришел все-таки, — фыркает он, и тебе кажется, что он вполне доволен, ведь ты не с пустыми руками, но это лишь иллюзия безопасности, которая рушится, когда он холодно цедит, выплевывая обжигающие слова: — Я думал, приползешь, как сучка. Хотя бы в свой праздник, единственный выходной на неделе, могу я получить каплю уважения? Так трудно запомнить, что я хотел жареную картошку, а не ебаное пюре? Я для кого стараюсь?! Для тебя, наверное? Чтобы ты книжки свои и дальше читал, чтоб тебя, тупого такого, не отчислили, как в прошлом году!       Это он тебе каждый раз припоминает — ты устроился на подработку и завалил сессию. Тогда все и началось. Тогда ты еще думал, что потом рассчитаешься, но не знал, что цена у его любви — почти космос. Чей-то маленький, ненужный внутренний мир с зыбкими стенами из песка. Болото.       — На колени, Ванечка.       Ты должен быть послушным, иначе будешь спать на улице, снова ночевать в парке или на вокзале. Летом — еще куда ни шло, но до осени всего месяц, до начала учебы тоже, и что ты будешь делать совсем один и на улице? А он сейчас перебесится, и все станет лучше, надо только потерпеть. Терпишь, медленно опускаясь на усыпанный осколками пол, ставишь руки в промежутки, но все равно в ладони впиваются стекляшки помельче. Головы не поднимаешь, чтобы не встречаться с ним глазами.       — А теперь ползи.       Все, началось… надо только потерпеть, переждать, пока все не закончится. Каждое движение отдается острыми шипами там, где в колено через кожу впивается очередной осколок. По коридору до кухни ты уже не замечаешь боль, плевать, полы все равно мыть, какая разница, с кровью или без. Разлитая водка тут же все дезинфицирует.       На кухне он заставляет тебя слизать с пола опрокинутое пюре, а следом — встать. Ты радуешься, что унижения закончились, жалеешь только, что воспоминание о Женьке перебито вкусом остывшей картошки. Пытаешься вспомнить вкус куриной лапши и ощущение свободы там, на балконе, — ничего. Ничего не осталось, все исчезло, и тебе придется вернуться мыслями в здесь и сейчас, потому что больше нечем вытеснять. Все было зря.       Он нежно касается твоего подбородка, и ты вздрагиваешь. Это неправильно, так не должно быть. Ты ждешь чего-то еще.       — Глаза открой, ссыкло.       Встречаешься с ним наконец взглядом. Он сидит на том самом табурете, чуть раскачиваясь, в зубах зажата не прикуренная сигарета.       — Чё молчишь? — фыркает он, блуждая расширенными зрачками по твоему лицу.       — Жду…       — И кого ты ждешь?       — Скажи мне, что ты хочешь, Андрей, пожалуйста, я все сделаю, ты же знаешь.       Вырывается одной длинной, плачущей фразой — ты устал, колени саднит, руки трясутся, и ты сжимаешь кулаки, вдавливая ногти в поцарапанные ладони. Он все еще трогает твой подбородок, проводит пальцем по щеке и останавливается на скуле. Черт! Черт-черт-черт! Ты совсем забыл об этом! Как же так.       — Тогда поведай мне, Ванечка, откуда у тебя это?       — Я… в аптеке был…       — Да неужели?       Киваешь, а он все наглаживает пластырь, и ты готов зажмуриться в любую минуту. Нет, бить он не будет, но такой уверенности никогда нет. Он может замахнуться на тебя ладонью, а потом ловко убрать ее, погладить бритый затылок, смеясь. И ты тоже должен смеяться — шутка же, смешно, смейся, почему ты не смеешься? Сейчас ты тоже силишься улыбнуться сквозь подступающую слабость и тошноту.       Он поддевает пальцем край пластыря, примеряясь. Сейчас… еще чуть-чуть, и сорвет. И в этот самый момент у тебя пиликает мобильник. Он лезет своей большой ручищей в задний карман твоих шортов, заодно сквозь ткань поглаживая пальцами сжавшуюся задницу. Буквально вминает шорты вместе с трусами тебе почти что в самый задний проход, но стоишь, не шевелясь. Это шутки у него такие. Затем подносит экран к твоему лицу и заставляет читать. Ты видишь на экране номер, и душа проваливается в колодец, тот самый, куда ты так боялся провалиться. Теперь накатывает разом — не жалость, а сожаление — что не остался там, с Женькой, в его уютной безопасности. Всего на мгновение тебя будто подкидывает к потолку, показывая вас со стороны, как в реалити.       +7903*****19       Однажды он тебя убьет.       — Кто это? Гидрометцентр? МЧС? Пятерочка?       — Я не знаю, — шепчешь еле слышно, во рту мгновенно пересыхает.       — Тогда я узнаю, — хмыкает он, прикуривает наконец свою сигарету и нажимает кнопку вызова на твоем телефоне.       Слышать Женькин голос со стороны — странно и страшно. Он будто звучит оттуда. С того света. С ним разговаривают спокойно, даже вежливо: само собой, при других он — душа компании, обходительный гостеприимный хозяин, приятный собеседник. С любым человеком, кроме тебя. Женька что-то отвечает ему, и ты внутренне сжимаешься еще сильнее. Кому это написано и о ком? Никто тебя не убьет, что за криминал. Тебя воспитывать надо, а не убивать, он же не монстр. А как ты посмеешь кого-то убить, что за глупые шутки? Ты же дохлый, а вот на Женьку надо посмотреть, кто это там у вас такой борзый.       — У «Кэ-Бэ» через десять минут. Посмотрим, кто кого убивать собрался. А ты, — обращается уже к тебе, — чтоб тут все убрал, когда я вернусь. — Говорит так, чтобы Женька в трубке слышал, четко и медленно: — И чтобы разделся и к моему приходу стоял раком на кровати. Дырку не растягивать, я люблю когда узко, и тебе покричать будет полезно.       Тебя накрывает волной стыда и бессилия, но это ерунда, это все мелочи, не в первый раз уже. Главное, чтобы Женька не смел приходить! Нельзя! Это тебя он не убьет, потому что ты ему нужен!       — Андрей, пожалуйста, не надо. Он издевается, ты же понимаешь? Пожалуйста!       Ты виснешь на его руке, надеясь, что тебе вернут телефон, но тебя отшвыривают на табурет, и следом прямо в лицо летит еще не потухшая сигарета, обжигая пеплом ресницы.       — Да не парься, Ванечка, ничего я твоему принцу не сделаю. Жить будет. Кушать тоже сможет. Ходить… ну… Отцепись и сядь, тогда я подумаю.       Как только за ним закрывается дверь, ты, шатаясь, летишь на этаж выше, к соседке бабе Наде, стараешься не запинаться и не срываться на всхлипы — каждая секунда на счету. Просишь у нее позвонить, потому что надо срочно, скорее. А откуда кровь? Оступился, упал в подъезде, торопился. Баба Надя добрая, она лишних вопросов не задает и иногда открывает дверь, даже один раз посреди ночи. Дрожащими пальцами набираешь номер по памяти, считаешь гудки… Скорее, почему так долго?!       — Жень, Женька… Не ходи, прошу тебя! Просто не ходи, заблокируй номер, не отвечай ему ничего. Он не знает, кто ты, ничего не знает.       Ты долго упрашиваешь Женьку, все эти драгоценные минуты, шепотом, чтобы баба Надя не расслышала его имя. Женька пытается возразить, но ты его яростно затыкаешь. С тобой все будет хорошо, но Женьку надо спасти. Ты на это способен. Ты можешь, ты сильный, выдержишь. Плачешь, понимая, что больше никогда не сможешь прийти к Женьке и так и ни разу не поцелуешь его губы. В универе будешь делать вид, что вы не знакомы, а потом, может, вообще переведешься. Никто не должен знать, лучше спрятать все даже от самого себя и больше не делать подобных глупостей. Он всегда все узнает.       — Обещай, — выпытываешь до последнего, прежде чем нажать красную кнопку.       И Женька обещает. Но спокойным ты сможешь стать только когда вернется он.       Ты моешь пол, сметаешь битое стекло и остатки еды, быстро моешься сам и ждешь его на кровати, как и требовалось. Когда он возвращается, ты по шагам понимаешь, что он пьянее прежнего. Боишься обернуться, боишься увидеть его в синяках или в не своей крови. Он заползает на тебя сверху, задевая зад холодной бляхой офицерского ремня. Словно играет с тобой, прикидывает, выпороть или просто спустить форменные брюки. Потом в анус ввинчивается его палец — толстый и сухой, и ты прикусываешь подушку, чтобы не взвыть от боли и отвращения. Он плюет на дырку, примеряясь, тычет туда сначала головкой, а потом медленно входит, давая тебе небольшую передышку. И все молча, без единого слова, только тяжелым дыханием прикрывая твои еле слышные всхлипы. А потом… Он падает на тебя всем своим весом, вминая в кровать, и ебет до красных пятен перед глазами, пока тошнота не подступает к самому кадыку, а уши не закладывает так, что ты не сразу слышишь собственный крик. Больно — не физически. Больно от незнания, неведения. В какой-то момент он останавливается и шепчет тебе на ухо:       — Я его не трогал. Так что с тебя причитается.       Вздыхаешь с облегчением: ведь он думает, что ты не знаешь, почему Женька остался цел. И продолжаешь играть свою роль благодарной куклы, идеального любовника до конца. Ты зовешь его по имени, просишь не делать тебе больно, говоришь, что все ради него сделаешь, любое унижение, лишь бы ему стало хорошо и он тебя любил таким.       — Видишь, никто тебя больше не любит! Только я, Ванечка, только я… ты рад?       — Да.       Ты лежишь на спине, высоко задрав ноги, держишь обеими руками половинки задницы, стараясь растянуться как можно сильнее, чтобы ему, пьяному, было легче целиться.       — И что ты должен сказать?       — Спасибо, — хрипишь севшим голосом, пока он кончает на твою дырку. — Спасибо, спасибо…       — Какой сразу послушный. Что же мне с тобой делать, Ванечка…       — Поцелуй меня, как тогда. Пожалуйста, — просишь ты.       Нет, не просишь — умоляешь. Сейчас он самый спокойный, но еще минута-две, и ему станет противно. Надо успеть. Ты спасешь его тоже, он должен знать, что его — как и тебя — любят несмотря ни на что. Ты — его дар с небес, только благодаря тебе, твоей жертве, никакие Женьки, никакие Машки и другие Ванечки не пострадают.       «Иди поцелуй папу, он пришел с работы уставший»              Однажды он убьет тебя и останется совсем один, и никто больше не будет спасать его так, как это делаешь ты. И тогда, наверное, не сможет с этим жить — он убьет тебя, и это убьет его. Однажды ты убьешь его. Как же приятно думать об этом, пока он пьяно и щедро слизывает слезы с твоего лица.