змея

«кто-то стрелял и хотел напугать я же сижу и не буду стоять я не они я же как ворона»

– я похож на бульдога сообщает он, сидя передо мной через стол. он одет в свое новое тело. и довольно прилично накачался за последние месяцы. я сначала не замечал, но потом прошла неделя, другая и вот – результат. до и после. и теперь, чтобы завалить его, надо еще постараться. у меня не осталось никаких оправданий. мне нравится его мужская сторона не намного меньше, чем женская. я даже не уверен, что меньше. кажется, пидорасия – это какая-то болезнь, развивающаяся во времени: чем больше проходит дней, тем ты завершеннее пидор. а, может быть, это остров, с которого тупо не выбраться, как тюрьма. как бы удовлетворили себя гомофобы, осознай они этот простой факт. – а ты разве не для этого заедаешь гантели яйцами? он хмурится. его лицо все еще такое милое. милое, милое лицо у него. но как бы он мне не припахал сейчас. я ржу. ему кажется, что над ним. – Маша пятнадцать лет занимается, белок, протеиновые коктейли, но она до сих пор даже не примерно там, что я сделал за две недели не самых упоротых тренировок его тело влияет на его речь. Артур Семенович уверял меня, что гормоны управляют миром. а я не верил ему, и нате. мне кажется, он похож на Париса. – за твое тело многие убили бы других, и себя. чтобы обладать им и изнутри, и снаружи. кто-то не вышел ростом, кто-то весом, а ты вышел всем, так что – по-твоему, я зажрался? – по-моему, у тебя, неземной мой, вполне земные проблемы, добро пожаловать, так сказать он молчит. не знаю, что его так смутило. но он отступает назад, опускает глаза. и так нравится мне сейчас. – с ростом, конечно, ничего не поделать, но есть каблуки. с весом легко. перестаешь есть, встаешь на лыжи – и все, ты такой, как всегда хотел Света, которая тридцать лет то жрет, то не жрет, то лыжи, то пилатес, задушила бы его сейчас своим чулком пятьдесят второго размера. не забыть: никогда не знакомить их. – ох, Господь только и вздыхаю я. он злится. он стал намного больше злиться. он снова не хочет никакой любви. он зациклился сам не знает на чем. я боюсь, если он бросит зал – бросится с крыши. видимо, моя жизнь никогда не будет спокойной, потому что у него каждый сезон новый кипяток в чайнике. – трех раз в неделю достаточно я-то знаю. и в выходные мы вместе бегаем. я люблю выходные. он уже ничего не любит. как мало человеку надо для нелюбви. он ставит локти на стол, закрывает глаза руками. мышцы красиво вздуваются длинными бугорками, как у грека две тысячи лет назад. я подхожу к нему. – это зоофилия говорит он. я смеюсь ему в лицо. по нему пробегают выражения, которые я так хорошо знаю, и новые. и мне нравятся все. когда я уже привыкну? я все время удивляюсь. не пойму, почему я еще не устал. я помню, как бесили меня слезы моей жены после родов, «уничтоживших ее прекрасное тело». почему его слезы меня не бесят? почему мне нравится его грубость. она какая-то ненастоящая. как будто он не может справиться с ней, как с панцирем. мне нравится, как мужское и женское переливаются в нем, подобно маслам в бутылке, порошкам металлов, птичьим перьям. все так запуталось, что их не рассортировать. – я как робокоп. только мозги остались и пищевод ну наконец-то я хочу, чтобы он заткнулся.