Лекарство от жужжания

С любимым делом надо синхронизироваться. Взлетают проценты прибыли – и настроение взлетает, грусть уходит, брови тоже ввысь летят. Молодеешь лет на тридцать. Падают – резко падает давление, непристойные места и настроение. А уж если кризис наступает, всё, пиши завещание, готовь могилу, запрещай приносить на поминки красные розы, потому что моветон. И неважно, что у тебя закалка, что ты в профессии юбилейные десять лет, дело не щадит никого. Получишь свой законный терновый венец на голове, взойдёшь на крест, у которого горизонтальная перекладина – перспектива карьерного роста, а вертикальная – размер завышения ожиданий. Терновый венец у Николая на голове был почти в буквальном смысле. С самого утра перед глазами стояли чёртики. Не операторы, не ассистенты и не приехавшие из каких-то деревушек-пасторалек (да вертись в гробу вся эта провинция, шуму много, а выгоды мало) участники – этих Николай предпочёл бы называть не чёртиками. Этих Николай с удовольствием назвал бы первым попавшимся словом из словаря обсценной лексики. Просто в висках постукивала кровь, перед глазами периодически плыли красные пятнышки и любой громкий звук заставлял раздражаться ещё больше. А звуков было много. Особенно на совещании. У Николая будто вместо ушей открылись локаторы. Стук нарощенных ногтей Оксаны по столу, поскрипывание стула Бориса Моисеевича, шуршание манжет у Данилы. У Кирилла вообще оказалась премия по выбешиванию – забрал карандаши, из которых Николай предпочитал собирать конструкции, чтобы пальцы занять (и никого не удушить по возможности), и перебирал в руках. Периодически ронял на стол. Грохот, с которым падение отзывалось в ушах, можно было сравнить со взрывом башен-близнецов. Или такое сравнение запрещено? Признают экстремистами? Был бы Николай романтиком, придумал бы в духе «вот, забрал карандаши, а ещё раньше что-то из души». Но Николай, во-первых, не был, во-вторых, фразочка получалась мерзопакостной, а ещё рифма «души-карандаши» оставалась на уровне младших классов. Просто Кириллу было позволено много того, чего не было позволено остальным. – Коля? К примеру… – Коль? Вот только не трогать за плечо и не выдёргивать из мыслей. Так нельзя. Так Николай и ухо откусить может – в мечтах, но откусить же. – Ты чего завис? – поинтересовался Кирилл. Без обеспокоенности, скорей, с удивлением. Николай никогда не вис. Это терпение у него висело на волоске. А сам бегал, решал вопросы, до решения которых остальные не додумаются, готов был ради выгодной сделки и процветания канала стиральный порошок ложками жрать. Чтоб ему провалиться, а. – Я не завис, – надо было экстренно включить дедукцию и понять, а о чём речь-то шла. Кто хочет стать мил… рекламным директором. Четыре варианта ответа – обсуждение кандидатуры очередного победителя, охваты упали, охваты выросли, Данила снова предлагает уволить Бориса Моисеевича. Пораскинув мозгами, Николай решил выбрать второе. – Да. Упали. Судя по удивлённому лицу Кирилла, промазал. – Кто упал, Николай? Николаю очень захотелось, чтобы вместо ошибочных охватов в ответе со стульев упали все. Тогда он перестанет быть в нелепом положении, а над остальными можно гаденько похихикать в усы. Отсутствующие. Почти. – Никто, – всё-таки выдавил Николай в итоге. И забрал у Кирилла карандаш. – Всё у нас на нашей помойке упадёт скоро. Голова болела нестерпимо. Казалось, слёзы выступят сию минуту или по крайней мере до конца совещания. Николай попытался вспомнить, когда он крайний раз спал без проклятий в адрес сорвавшихся с крючка рекламодателей: вопрос остался без ответа. Сердце медленно и устало тюхало в груди. По счастью, от него отцепились. Оксана что-то порывалась спросить, но Кирилл её, кажется, остановил, переключив внимание на себя. Вот ты ж благодетель. – Коллеги, - слышимость понизилась, проходило всё через вату, – предлагаю на этом заканчивать. Николай мысленно возблагодарил всех святых и великих атеистов – нет, домой ему, конечно, сейчас не выбраться, но копаться в бумажках в одиночестве куда приятней. Там вроде намечался-намаячил на горизонте контракт с шампунями. А шампунь всё-таки не порошок, там красивые женщины и охват побольше. Красивые женщины Николая не интересовали. А вот охват аудитории – прямо-таки возбудил. Только из кресла встать не получилось. На плечи легли чужие тёплые руки, прижали к земле, а потом одна из ладоней легла на лоб. Николай честно постарался не застонать от облегчения. Почти не вышло. Непонятное «м-хм» прорвалось, уж ладно слишком снимала боль такая бессовестная атака на личное пространство. – Куда собрался? – поинтересовался Кирилл, покосившись на закрытую за Данилой дверь. Николай протестующее буркнул и угрожающе сощурился. – Премьеру вам делать. Вы ж ни на что решиться не можете. – Так и скажи, разводить Санта-Барбару. – Санта-Барбара устарела вместе с тобой, Кирилл. Про то, что они ровесники, Николай умолчал. Про то, что плавился под ладонями генерального директора, тоже. Честное слово, как секретарша из фильмов для взрослых, на власть имущего запал. Давно запал. Безвыходно, судя по всему. – У тебя температуры нет? – заинтересованно спросил Кирилл. Будто, дай ему волю, он бы схватил Колю в охапку, завернул в одеяло, запихнул в изолятор и в лучших традициях играл бы в доктора. Градусник засовывал во всякие места. Ужас. – М, – отозвался Николай, еле ворочая языком. Буква получилась убедительной. Кирилл ничего не ответил, только сохранил руки в прежнем положении, а потом, поразмыслив, начал массировать чужие виски. Вот тут не застонать было уже невозможно. – Ты когда-нибудь перестанешь бегать и суетиться? – М-гм. – Аргумент про двадцать два процента тебя опять не убедит? Николай потянулся и довольно пнул Кирилла куда-то, на ощупь, в голень. Аргумент про двадцать два процента домохозяек, будь они женаты, мог бы стать инициатором скоропостижного звёздного развода. Руки Кирилла спустились Коле на плечи. Шею разогнуть уже давно не получалось. Каждая мышца в этой области ныла, напоминала, что иногда надо спортом заниматься или хотя бы головой вертеть. Николай жалобно крякнул, почувствовав разминающие пальцы, и зажмурился. Ему не надо с открытыми глазами сидеть, чтобы понять, что Кирилл сейчас сочувственно ухмыляется. – Старость не радость, Николя, – макушку обожгло тёплым дыханием, а после – касанием губ. – Один-один. – У нас бюджет просел, – хрипло пожаловался Николай, хныкнув и чувствовавши, как слышится хруст костей. – Просел, – с улыбкой согласился Кирилл. И отошёл, чтоб собственный пиджак снять и укрыть грозу всей маркетинговой Руси. – И участники – остолопы. – Остоло-опы, – губы Кирилла скользнули уже за ухо. Тепло. В такие моменты Николаю хотелось заказать возмутительно дорогую цветочную корзину и делать вид, что это не он прислал. – И та девчонка, Петрова, ручку не вернула. – Ты же ей её подарил. – Могла бы и отказаться. Кирилл закашлялся от смеха. Николай с крайне несчастным видом приоткрыл один глаз, покосился на коллеголюбовника и улыбнулся. Чёрт с ней, в самом деле, с ручкой.