baby you do it so well

      сколько бы битв он ни пережил за день, какую бы усталость ни принесли ему новые сутки и сколько бы ран очередной противник ни рассыпал на и без этого шрамированном холсте кожи предвестника, каждую ночь у него была своя собственная причина не смыкать глаз ни на секунду.       его причина не смыкать глаз и днём, чтобы не пропустить редкие моменты, когда солнечный свет мягко играет на золотых волосах и утопает в нежном янтарном взгляде, когда она думает, что на неё никто не смотрит и умиротворенно оглядывает залитый солнцем пейзаж перед собой, но аякс не может позволить себе смотреть на что-то кроме этой молчаливой улыбки, которая в своей лёгкой искренности всё никак не осмелится коснуться глаз в жесте настоящего счастья, оставляя привкус болезненной недосказанности. его причина пропускать несколько вдохов подряд, когда любящие ладони пробегают по горящим щекам, когда те же самые изящные пальцы мертвенной до побеления костяшек хваткой держатся за рукоять меча в отважной готовности броситься в бой. его трогательная, неземная, мягкая, горько-сладкая причина. его причина снова тихо плакала этой ночью. он не смел спать.       белая спина мелко дрожала прямо под его боком. аякс сморгнул остатки усталости (это были не слёзы, это точно были не слёзы) и в деликатном, но уверенном движении, положил руку на острое плечо, заставляя девушку повернуться. крупные жемчужины слёз стремительно катились по очаровательно красным щекам, по его любимым щекам, путаясь на своём пути в золотых локонах, растрёпанно обрамлявших мокрое от слёз лицо после неспокойного сна; в его любимых золотых локонах. его сердце физически не могло справиться с тем, как потерянно хмурились брови над остекленевшими глазами напротив, как те самые мягкие губы предательски опускали свои уголки вниз, растягиваясь в болезненном антониме улыбки, и предвестник хотел остановить их, положив на них большие пальцы, оглаживающие кремово-мягкую кожу розоватых щёк, и начать умолять, чтобы они всегда лишь счастливо смотрели вверх.       он не мог представить иных жизненных ситуаций, которые бы заставили его умолять.       эмоции сковали люмин в безжалостные тиски. она медленно освободила руки, чтобы крепко ухватиться за ткань ночной полураспахнутой рубашки предвестника. ей было жаль, так невыносимо жаль, что в эту ночь она в очередной раз заставила аквамариновые глаза любимого не смыкаться ни на секунду.       она сжимала ткань под своими пальцами в мёртвенной хватке, но её рыдания не были теми всплесками эмоций, которые помогают избавиться от накопившегося напряжения. это были тихие, болезненные всхлипы, аккомпонимирующие безутешные реки из глаз в этом оркестре тоски и отчаяния; и она давилась собственной слабостью и бесконечной виной за неё. именно тогда она разомкнула губы, чтобы хриплым, чужим голосом прошептать:       - прости.       и именно тогда аякс поймал эти дрожащие губы своими. большие, утешающие ладони, беспокойные в своём желании оградить трепещущее сердце от переживаемой боли, осторожно обхватили люмин, крепко прижимая к груди, в которой точно такое же глупое сердце билось в ритме чистого и искреннего беспокойства.       может, прошёл час, а может, минута, когда солёные губы медленно отстранились, чтобы спрятаться в удобной выемке ключицы предвестника, которая, он был готов поклясться, была создана именно для того, чтобы маленькое мокрое лицо могло прятаться в ней от всего, что заставляло его безутешно корчиться в рыданиях. его губы снова встретились с кожей люмин, рассыпая невесомые поцелуи на морщинках хмурого лба, на изгибах дрожащих бровей, пока ладони уверенно, но с поразительной нежностью бродили вверх-вниз по тонкой спине, ненадолго задерживаясь в волосах, чтобы мягко распутать узлы золотой пряжи, из которой ткалось его солнечное утро.       - пожалуйста, не прячь от меня свои слёзы, - с тихим отчаянием проговорил он, убаюкивая люмин вибрацией собственного голоса у основания шеи, куда она очаровательно щекотно уткнулась носом. – больше никогда.       - мне так жаль, - растерянно ответила люмин на грани слышимого, и сердце предвестника снова больно упало на гадкий узел тревоги в его животе.       - нонсенс, - подытожил он, прижимая девушку ближе и опуская подбородок на лохматую макушку.       в продолжение ночи они нашли себя сидящими на краю кровати. люмин, прижимая одеяло к груди, тянулась носом по направлению к раскрытому окну, лунный свет из которого осторожно обнимал её мягкие черты. за спиной покорно оберегал её спокойствие чайльд, сложив голову на острое плечо, а рукам позволив отдыхать на тонкой талии. короткие прядки затылка девушки щекотали его нос, и он морщился, и улыбался, и ластился, словно котёнок. им были не нужны слова – он знал причину каждой отдельно упавшей слезы, поэтому не утруждал девушку утомительными расспросами.       - принцесса, тебе пора спать, - мягко прошептал он в покрасневшее ушко и не удержался от поцелуя чуть ниже него.       - больно, - таким же шёпотом ответила люмин, и, опережая вопросы, взяла ладонь аякса в свои, опустив на горячую кожу под ключицами, между парами ребер. – вот здесь. – голос сорвался за грань слышимого.       - ангел, - безутешно выдохнул он, сгребая девушку в крепкие объятия и прижимая её спину ближе к шрамированной груди, ощущая каждый сгорбленный позвонок. он мечтал забрать хотя бы половину боли этого маленького сердца, но в его сердце не хватило бы места даже на крупицу, потому что всё свободное место в нём заняла одна храбрая, но очень уязвимая девушка, и между поцелуями, рассыпанными по тонким пальцам, и костяшкам, и белым запястьям, он клялся себе защищать её, беречь каждое светлое проявление больного, тоскующего сердца.       и когда светлые ресницы напротив перестали дрожать, а дыхание спокойно выровнялось, аякс позволил себе закрыть глаза, но никогда бы не позволил себе выпустить из объятий хрупкую фигуру в его надёжных руках.       таких ночей было много.       таких ночей стало значительно меньше.       и чайльд был уверен, совсем скоро маленькая нежная улыбка сможет смело касаться янтарных глаз в своей искренности. осталось просто немного подождать.