Красное на белом

Кулак лавачурла врезается в бок с противным хрустом, но боль приходит не сразу. Сначала Кэйа ощущает, как с одновременным вскриком – кажется, Итэра – в ушах раздается свист воздуха. Затем – как тело в полете ударяется о выступ, а ногти цепляются за породу в попытке удержаться. Иррациональное желание спастись натыкается на действительность: гора покрыта коркой льда – бесполезно. Без шансов. Перед ним все сплошь белое. Снег набивается в рот, колит лицо, попадает под одежду. По шее хлестко ударяет ветвь кустарника и, наконец, падение прекращается смачным хлопком о землю. Конечно, голую – он успевает это заметить. На ней, по иронии, ни снежинки. Мир коротко темнеет. Легкие сжимает спазм. Не вдохнуть. Тут и наваливается боль – яркая до скрежета зубов. Рвет тело до стона, до крика – он бы и закричал, останься в нем кроха кислорода. Из горла даже хрипа не вырывается: челюсти сомкнуты намертво. Кэйа сплошь и поперек состоит из оголенных нервов. Пошевелись лишний раз – раскаленный нож по ним пройдется без жалости. Уж лучше переждать, отлежаться, пока... Пока. На горящей – от холода – коже тепло не прочувствовать. Кровь металлическим привкусом оседает на языке, и он продирается сквозь толщу воды в голове, чтобы понять, откуда она взялась. Ответ сразу не находится. Лицо и впрямь горит от мороза. Настоящее тепло проглатывает иллюзия жара. Об этом он думать не хочет, зато окутанный агонией мозг цепляется за другую мысль. Красное на белом смотрится красиво. Встают перед глазами не капли крови, разбросанные по снегу, словно ягоды брусники, не россыпь осколков алого кварца – Кэйа видит вьющиеся пряди, что красное золото. Вокруг не царит вечная зима – зеленая трава вокруг да желтые шляпки одуванчиков. И волосы эти, до опьянения пахнущие лилиями, разметались по расстеленному белому мундиру. Кэйа пропускает их сквозь пальцы трепетно, наклоняется к чужой щеке – дотронуться губами в мимолетном порыве. Грань не переступать, потому что слабость равносильна самоубийству. Пусть то будет маленькой шалостью. Шуткой над самим собой. Ниже и ниже. В обратившемся на него взгляде пламень. Расхохотаться бы, отмахнуться, однако внутри все предательски замирает – на миг. После он запирает на замок разумную часть и целует. Исступленно. Дико. Ждет толчка, вкуса грязи во рту от столкновения со влажной после дождя почвой. Однако его притягивают к груди. Красное на белом в беспорядке. Зрелище великолепное. Кэйа бы посмеялся: непривычен помятый вид – но губы заняты столь же беспорядочной лаской. Потому красное на белом с кровью не ассоциируется. Потому так красиво. Он сглатывает и силится подняться. Боль давит к земле, слезами выходит вместо стона. Сквозь муку прорываются голоса. Звенит девичий – Эмбер. Итэр предупреждает быть осторожнее. Кэйа смыкает тяжелые веки. Сейчас Розария опустится перед ним на колени, прикажет не спать и... Горячая ладонь проводит по скуле, отводя волосы. Другая ощупывает поврежденные ребра. Он дергается, закусывает щеку и шепчет рвано полузабытое: — Л-люк. Его силой укладывают обратно. Давление на бок возобновляется. — Да. Лежи смирно. — Нор... мально. Справлюсь. Хуже... б-было. Естественно, не слушает. — Станет хуже, если не угомонишься. Кэйа открывает непослушные глаза. Дилюк ответным вниманием его не удостаивает. Сосредоточен на ране и будто специально игнорирует зрительный контакт. Хмыкает в мыслях. Будто. — Рыцари себе не изменяют. Отплатить ему колким флиртом Кэйа предпочтет в иных обстоятельствах. Сладкий яд слов растворяется, не сумев облечься в форму. Он расслабляется в чужих руках и снова думает, как идеально на белом красное.