По ту сторону литосферных плит

      Дайнслейф думает о том, что она похожа на хвост кометы, который он видел за завтраком в саду пару дней назад. Её голос пронзает нескончаемый звон в ушах подобно острому копью, как оболочку, в которой он пребывал почти всю жизнь. Намеренно, дабы не слышать последствия своего одиночества. Чужой недоверчивый взгляд янтарных жжёт роговицу его собственных глаз, пока он пытается подумать и осознать себя снова. Окутать звоном до того, как его сознание поддастся соблазну расслышать окружающий его мир.       И в какой-то момент он всё-таки слышит лёгкий треск, рокот далёких чудовищ. Мужчина уверен — то пустота под земной корой, которую они привыкли называть домом, разговаривает с ним. Её пронзительный скрежет литосферных плит где-то высоко над ними, отражающийся в хрустале королевских бокалов для вина, кажется очень мелодичным и глубоким, словно изысканная музыка. Даже глубже, чем лязг металла и голоса с поля боя, сливающиеся в беспорядочный крик, агонию и страх. Он может поклясться заверить, что среди всех воплей был и его собственный, умоляющий о тишине.       До него долго доходит, а поэтому он испытывает их терпение. Видимо, слишком много времени провёл за тренировками и взмахами меча, что душа совсем одеревенела, а он стал хранителем тысячи знаний, слившись с великим Ирминсулем, пронизывающим весь мир. Но это лишь ощущение, но никак не правда. Он всего лишь капитан королевской стражи. А она — нарушительница их-не-небесного-порядка, заручившаяся поддержкой королевской семьи. Ничего тут уже не поделать.       Глупости.       Средь высоких сводов Каэнри’аха, воплей чудовищ и обиженных жизнью бывших божеств Дайнслейф чувствовал дискомфорт стесняющих его душу лат. Он не обладал силами, как те немногочисленные поцелованные божественными губами и с разноцветными стекляшками на поясе, но его меч никогда не промахивался, а раны от него кровоточили и гнили пока вражеское тело не испустит дух. Так почему ему кажется, что он ничтожно мал и слаб? Особенно перед ней, когда она смотрит на него с усмешкой изредка проходя мимо его поста. Маленькая чужеродная душа, поломанная и избитая, а от этого сильная и беспощадная к таким, как он — сомневающимся.       Её глаза для него чужие. Не похожие на их — они глубже и гуще, со своими тайнами и сокровищами. Даже будучи озадаченной, Люмин продолжала стойко стоять на ногах или по крайней мере, производила нужное ей впечатление на людей. Чужестранка могла обвести вокруг пальца даже королеву, но не его.       Однажды она говорит, что он слишком мрачный и отстранённый. Мужчина почему-то уверен, что девушка шепчет ругательства на непонятном ему языке и часто просто ставит всех на место молчанием или ёмкой саркастичной фразой, но он понимает её взгляд и без слов.       Мужчина ей не доверяет, но подобно жидкому золоту она заполняет его целиком, выжигая своё имя на Его внутренностях: лёгких, сердце, желудке. Против его воли. Как будто меч последнего света вдруг обретает тот самый свет в её лице.       Дайнслейф готов поспорить, что Люмин скрывает пару крыльев, только вот никому об этом не рассказывает. Выдаёт с потрохами её походка: спотыкается на ровном месте, а потом раздражённо цокает, опуская взгляд. Трогает бледные худощавые лопатки, и с грустью неуклюже проводит по ним пальцами, пока, как она думает, никто не видит.       Люмин определённо пугает не хуже опасностей, скрытых в тенях процветающего государства. Каэнри’ах существует в тёмных землях, где жителям приходится отстаивать своё право на существование каждый день. Ему непонятны её мотивы и действия. Она просто чужачка, что обосновалась под механическим крылом его родины. Чужачка, что так ловко оставалась следом красной нити в судьбах всех, кого встречала. Просто потому, что не могла пройти мимо человека в беде, просто потому, что её сердобольности хватало на весь отрешённый народ. Иногда ему казалось, что она мать без дитя или, если быть точнее, императрица без Империи, а может и богиня без мира.       А ещё она говорит, что это место прекрасно. И правда… Каэнри’ах — необычайной красоты страна, в которой рыбы плывут над головами, насмехаясь над законами природы божественной верхушки, небесные киты проплывают под подвесными мостами, а в их толстую блестящую кожу зубами вгрызаются чудовища, но и те отпадают, как наевшиеся крови клещи, когда в них влетают три самонаводящихся снаряда, запущенных культиватором. Больше всего Люмин поражают громадные своды из серого камня, уходящие куда-то внутрь небесного полотна с инеем мириад звёзд. Они будто бы и не под землёй вовсе, вывернутые на изнанку вечного космоса, прикреплённые к корням деревьев, растущим под взором божеств. Они исписаны рунами, заклинаниями и смыслами за гранью понимания девушки. Дайн думает, что если бы ей кто-нибудь объяснил, она бы, конечно же, поняла и даже восхитилась его самобытным народом.       — Столько рун… Знать бы, что они значат… — её голос эхом отражается от сводов давно забытых полуразрушенных сооружений, до которых они совсем незаметно дошли. Даже он не знал, кто их построил. Вероятно, ещё более древняя цивилизация.       На подошве тяжёлых гвардейских сапог похрустывает звёздная пыль, но всё это теперь сводилось к чужой красоте, которая существовала, как отдельный феномен ему непонятный. Как радуга посреди звёздной ночи. Впечатляюще, но против природы, завораживающе, но как-то подозрительно.       Почему-то поддержку она находит в его неумелых грубоватых объятиях, задумчивом взгляде, успокаивающем молчании и в мыслях, ощущавшихся в тишине их прогулок. Дайн молчал, пока она с упоением впитывала в себя знания этого мира, историю, язык, валюту, обычаи, правила и законы. Но иногда он отвечал на её вопросы, и тогда она слушала его ответы внимательно, широко раскрывая глаза. Ей было интересно всё. И в какой-то момент книжек ей стало недостаточно.       К тому моменту для Дайнслейфа она стала катализатором, превращающим его однообразный безрадостный купол одиночества и тишины в цветение бесконечного поля цветов, благоухание Интейватов и их скорую смерть, дуновение тёплого ветра и треск звёзд.       — Уходишь? — он знает ответ, поэтому Люмин молчит, стоит к нему спиной на несколько ступеней выше. А он пытается запечатлеть в своей памяти каждый завиток, каждую складку на платье, каждый лепесточек в её волосах, расположение пёрышек и запах волос. Витая лестница прямиком наружу кажется бесконечно долгой и невероятно печальной. Будто с каждым этажом он отпускает её руку, затем забывает голос, имя, а потом и смысл своего существования.       — Ухожу, — без колебаний отвечает Люмин, а потом делает паузу, сжимая кулаки. Он готов поклясться, что она поджала губы в этот момент, — не хочешь со мной?       Она не верит в положительный ответ. Она вообще мало во что хорошее верит. Пока кроме страданий и потерь на её долю выпадало не так много хорошего, чтобы начать в это хорошее верить.       «А если он пойдёт с тобой… Тебе будет лучше?»       «С ним не одиноко. С ним я чувствую себя нужной»       — Прости. Я должен быть со своим народом. Мне не место под взором божественной верхушки. Но ты… — он никогда не молился до этого момента и сейчас лишь просит у чего-то выше него, чтобы ей не взбрело в дурную голову обернуться. Он не выдержит этого наглого взгляда в последний раз, однако Люмин была слишком своенравной, чтобы подчиняться чужим молчаливым желаниям. Девушка оборачивается и он впервые за всё время, что они знакомы, видит взгляд янтарных полный нежности и трогательной грусти. Его сердце сжимается где-то внутри снова и снова напоминая о своём существовании.       — Я вернусь. Обязательно вернусь, как только раскрою тайны этого мира…