Не искушай

Рубашка с тихим шорохом упала на песок, мягкие просторные штаны соскользнули к ступням. Дик переступил через ткань, огляделся в поисках чего-нибудь тяжёлого, чем можно было бы её придавить: ветер трепал волосы, пенил волны, и они щетинились белыми гребнями далеко от берега, не дожидаясь, пока придёт их черёд нахлынуть на влажно-жёлтую отлогую полосу, с рёвом опрокинуться, разбиться стекляшками брызг. Тёмно-серый голыш, присыпанный песком, оказался кстати. Дик приподнял его без особого усилия, прижал им рубашку и штаны, отступил на шаг, убеждаясь, что камень держит надёжно. Касаться камня, нагретого солнцем, было приятно — вместе с теплом от него исходило какое-то ощущение спокойной основательности, словно он обещал не подвести своего Повелителя. Дик бы дорого дал, чтобы это спокойствие сообщилось ему самому — но, увы, уже несколько дней он не находил себе места. Кажется, это началось даже раньше, чем он прибыл в Алвасете со своим эром. Но скачка, дорожная усталость, трактирная суета хоть как-то отвлекали, а здесь… Здесь можно было ходить босиком, не боясь застудиться или поранить ноги. Можно было пить молодое кэналлийское вино — белое, лёгкое, с едва ощутимой кислинкой, сразу полюбившееся Дику, или тёмное почти до черноты, отливавшее багровым в свете свечей, тяжёлое, кружащее голову — такое каждый вечер подавали монсеньору. Можно было обрывать черешню — её было так много, что ветви гнулись под её тяжестью, и плоды падали на желтовато-серые плиты, которыми был вымощен двор, оставляли на них тёмно-красные следы, напоминающие то вино, то кровь. Можно было сидеть на горячих ступенях, почти касаясь бедром бедра своего эра, вслушиваться в негромкий задумчивый голос. Приходить по вечерам в кабинет — светлее и просторнее, чем в особняке на улице Мимоз; здесь не было кабаньих голов, издевательски смотревших со стены, зато тоже была гитара, и она вздыхала под тонкими белыми пальцами, перебиравшими струны, звала, укоряла, просила о чём-то… Дик спасался морем, сбегал к нему при первой возможности. Море подхватывало его, лёгкого, как пёрышко, и несло далеко-далеко, пока он наконец не переворачивался на живот и не начинал выгребать к берегу. Море смеялось: ты один? снова один? от чего ты бежишь? Дик высоко задирал подбородок, стараясь, чтобы солёная вода не попала в глаза. Мотал мокрой головой. Неделя, другая, ещё пара дней — и срок службы закончится, Ричард Окделл больше не будет оруженосцем Рокэ Алвы. Он распрощается со всеми, оседлает Сону и отправится назад, в Олларию, а потом в Надор, выслушивать отчёты управляющего, разбирать жалобы и просьбы своих людей, ждать грядущего Излома в тихом старом замке вместе со стареющей матушкой, беспечными Дейдре и Эдит. Перечитывать письма от Айрис из столицы, ловить между строк намёки и слухи о Кэналлийском Вороне, от которого он мог бы и не уезжать. Да, мог бы. Рокэ пару раз обронил, что будет вовсе не против общества герцога Окделла, если тот пожелает остаться его гостем. Да вот не далее как позавчера Рокэ говорил об этом и улыбался — спокойно и чуточку насмешливо; Дик засмотрелся на мягкие складки у рта, на едва заметные озорные морщинки в уголках глаз и — видит Создатель, случайно, совершенно случайно! — ткнулся ладонью в тёплую ладонь, лежавшую на перилах. Пальцы Рокэ, тонкие и сильные, обхватили кисть Дика, переплетаясь с его пальцами, крепко сжимая — и тут же выпустили, и Рокэ, как ни в чём не бывало, заговорил о налогах в Кэналлоа, о том, как он поймал своего управляющего на мелкой лжи. И что же, положим, Дик останется, в одну из тёплых ветреных ночей придёт в спальню Рокэ, позволит умелым ласковым рукам скользнуть под рубашку, запрокинет голову, подставляясь под жадные кусачие поцелуи, и так пройдёт месяц, другой… а дальше? Они оба упрямы, нет ни малейшего смысла это отрицать, упрямы и вспыльчивы, и не привыкли быть осторожными со словами. Но если Дик считал, что постоянство Скал ему вполне свойственно, то Рокэ никогда и не скрывал, что привык увлекаться, а после — забывать бесследно. Слишком многое их разделяет: тень заколотого на дуэли отца Дика, скорбная складка у губ матушки, древняя кровь анаксов в жилах Рокэ, его привычка преступать через любое препятствие на пути, не оглядываясь, не заботясь о сломанных судьбах. Каким чудом Дик не отступился, не предал, когда его подталкивали к этому и шепотки недоброжелателей, и собственные незаживающие обиды? Каким чудом Рокэ уберёг его и от чужих жестоких замыслов, и от последствий всех тех глупостей — вроде семерной дуэли или переписки с агарисскими мятежниками — которые Дик охотно совершал сам? Не искушай Создателя своего, частенько говаривал отец Маттео, цедя горько-кислый эль из большой кружки в трапезной Надора. Он, конечно же, был прав. На службе Кэналлийскому Ворону Дик сохранил и жизнь, и честь, и доброе имя, и, кажется, не причинил зла своему эру, а может, даже сумел быть ему полезным раз-другой. Это много больше, чем он мог бы надеяться три года назад, принося клятву. Не стоит рисковать этим хрупким равновесием ради странной, не поддающейся разумному объяснению тяги к Рокэ, ради вздорного желания остаться с ним. Кивнув на ходу своим мыслям, Дик спустился к воде, шагнул в полосу прибоя. Волна толкнулась в ноги, рассыпаясь, обвивая щиколотки и утягивая вперёд. Дик не противился — охотно шагнул дальше, дальше и лёг животом, раскидывая руки, позволяя приподнять себя и нести, покачивая, будто баюкая. Здесь не страшно было уступать, следовать чужой воле, обманчиво-ласковой, обволакивающей. Море было вокруг, море было под, море было над — такое же безмятежно-прозрачное, в белых гребнях облаков. Море было внутри — вливалось солью в каждый вдох, брызгало в глаза, в нос, в рот, в уши, пробиралось под кожу сквозь поры. Изредка Дик разводил руками, помогая течению направлять себя, грёб чуть правее, к солнечной дорожке, искрящейся расплавленным золотом, тянущейся наискось до самой линии горизонта. Дик плыл, вытягивая шею, будто пытаясь рассмотреть, что же там, за тонкой линией, которую от него то и дело заслоняли накатывающие буруны. От нестерпимого блеска глаза уставали — он прикрывал их, переворачивался на спину, заслоняясь ладонью. Слизнуть соль с губ, вдохнуть глубже, повести ноющими плечами, вновь расслабиться, сливаясь с водой и ветром — как же это было пробирающе хорошо. Блаженство спугнул короткий, пронзительный птичий вскрик, заставивший вздрогнуть, поднять голову. Небо гасло, облака наползали серой гранитной полосой. Солнечная дорожка исчезла. Из-за ленивой неподвижности ноги начинали зябнуть — а может, в глубине набирало силу холодное течение. Дик резко плеснул ребром ладони, поворачиваясь к берегу — кромки деревьев темнели неожиданно далеко, казались окутанными туманной дымкой. Дик никогда ещё не видел туманов в тёплом и сухом Алвасете, и ему стало не по себе. Он хотел думать, что от этого, а не оттого, что грести к берегу оказалось неожиданно тяжело. Вода не поддавалась — словно сгущалась патокой, и на каждый гребок требовалось всё больше силы. От плеч до локтей руки наливались тягучей, ноющей болью. Дик старался дышать глубоко, медленно, вспоминая, как учил его Рокэ. «Если придётся тяжко — не барахтайся, не делай лишних движений, не позволяй себе испугаться. Стараясь держаться под углом к берегу, греби ровно, ритмично». Если бы ещё берег хоть немного придвинулся — но он так и маячил полоской вдали. Темнело. Ещё немного, и держать направление будет трудно — если, конечно, на берегу не зажгут огни, но замок отсюда не видно, он скрыт скалами, а разжигать костёр специально — кому в голову придёт? Волна тяжело ударилась о плечи, перевалилась через голову — Дик закашлялся, ошалело затряс головой, выплёвывая, высмаркивая воду, жадно хватая воздух губами и больше всего на свете боясь, что прямо сейчас накатит вторая — тогда он наверняка захлебнётся. Но волна не торопилась, и Дику удалось кое-как успокоить дыхание. Быть не может, чтобы всё кончилось вот так. Он справится, обязательно справится. Если бы скалы были ближе! Они бы не дали своему Повелителю разбиться, помогли бы спастись. Но до скал не добраться, а волны — чужие, и с их Повелителями он никогда не водил дружбы. Разрубленный Змей! Как же он так оплошал, позволил унести себя в глубину? Хотел отвлечься, забыть обо всём — и вот вам, пожалуйста, отвлёкся… Довольно вздыхать, юноша. Сокрушаться о своей тяжёлой судьбе будете, когда окажетесь в безопасности, а пока извольте выбираться из лужи, в которую угодили. Как-то так сказал бы Ворон — и был бы, карьярра, совершенно прав. Дик принялся толкаться ногами сильнее, резче, загребая в такт, через боль. Чтобы рассмотреть берег, уже приходилось напрягать зрение, но он явно приближался. Дику покорилась по крайней мере половина пути — если бы ещё хватило сил на вторую… Его опять захлестнуло с головой, он вынырнул, надсадно кашляя, хватаясь руками за воду. Из глаз текли слёзы, и, смаргивая, он не сразу заметил в воде тёмную точку, быстро приближавшуюся. Конечно, у него могло просто рябить в глазах — от усилий что-то рассмотреть впереди, от напряжения. Но точка не пропадала — наоборот, увеличивалась в размерах, и вот уже Дик мог увидеть бледное лицо, мокрые чёрные волосы. Рука поднялась над водой, указывая направление уверенным, повелительным жестом — на случай, если Дик не заметил, не понял, куда выгребать. Но Дик видел, и на несколько секунд его тело перестало чувствовать усталость — парой мощных взмахов он продвинулся далеко вперёд. Рокэ подплыл к нему сбоку, под рёбра подхватила крепкая рука. Дик шумно выдохнул, а может, всхлипнул — за шумом волн всё равно не было слышно. — Туда, — сказал Рокэ, указывая кивком и взглядом. На берегу расцветал и вздрагивал огонёк — кажется, их действительно ждали. — Ты хорошо держишься, Дикон. Ещё чуть-чуть потерпи. …На отмель они выбрались, когда уже совсем стемнело. Волна пихнула Дика в спину, и он качнулся, растянулся, увязая пальцами в мокром песке. Рокэ опустился на колени рядом с ним, махнул кэналлийцам, торопившимся к ним с факелом, с плащами, с ворохом каких-то вещей. Дик с усилием оперся на локти, приподнимая голову, и ладонь Рокэ, такая же холодная, как у него самого, легла ему на щёку, поглаживая. В рыжих отсветах Дик видел злой прищур глаз, морщины, глубоко взрезавшие белый лоб, сурово сжатый узкий рот. Дик очень хорошо представлял, что ему скажет Рокэ — вот сейчас, как только немного переведёт дыхание. У Дика стучали зубы, вряд ли он сейчас выговорил бы хоть что-нибудь связное, он только твердил мысленно одно и то же. Не искушай Создателя своего. Не отказывай себе в радости, которая может не повториться, не отталкивай тепло, которым, может, больше никогда не согреешься. Дику протягивали плащ, но он на него не смотрел. Колени разъезжались на песке, не давая приподняться. Он дёрнулся вперёд, вытягивая шею, обхватывая скользкую спину, и ткнулся губами в холодные, мокрые, солоно-горькие губы.