Я буду волчком

По прошествии столетий, Кэйа может сказать, что совершенно не гордится тем, каким он был раньше, когда Крепус только обратил его. Не совсем сразу после этого, нет, первое время он был до чертиков напуган происходящим, тем, что неужели в его прошлой жизни действительно нет места для него? Тем, что он, черт подери, даже и не жив теперь, никогда больше не почувствует тепла солнца на лице и вкуса хорошего вина на языке. — О, не беспокойся, ты привыкнешь, брат мой, — сказал как-то Дилюк с теплой улыбкой. А Кэйю передернуло от еще непривычного обращения. Но ничего страшного, наверняка… — это только дело времени, — да, именно так. Альберих улыбнулся мужчине в ответ. Чуть печально, как бы он ни старался скрыть это, — в конце концов, у тебя все еще есть луна и звезды. И быть ночным существом, честно сказать, тебе будет к лицу. И ты еще увидишь, в этом мире есть вещи слаще твоего любимого вина. Сначала это казалось Кэйе странной попыткой поднять ему настроение. Но совсем скоро он понял, насколько Дилюк был прав. Ему стоило только привыкнуть и смириться. И с тем, что он теперь есть, и с тем, что теперь он на вершине цепи питания. Это ощущение развязывало руки. Дарило ощущение свободы, безграничной и слепой без следящего днями раньше солнца. А слаще вина, намного, оказался человеческий страх. *** Кэйа хмурится, когда стрелки на его часах отсчитывают те несчастные пятнадцать минут форы, которые он дал своей пленнице, когда выпустил ее «на свободу». По крайней мере, она так думает. Ослабевшая, несчастная после недельной кормежки Кэйи исключительно от нее, и теперь исполненная пустой надежды, что действительно сможет убежать от него Анни. Это ощущение ведь убивает, правда? Так Кэйа сделает это быстрее. Положит конец ее страданиям. — Анни, я иду искать! — с улыбкой кричит он, возвещая, что ее время истекло. В ответ ему только крик ночных птиц. Конечно, она же не считает себя настолько глупой, чтобы крикнуть что-то в ответ. Будто Альберих не найдет недавно примятых листьев, а вскоре не услышит хруст веток и не услышит уже сбитое от долгого бега дыхание. — Анни, выходи, — снова зовет Кэйа, уже не так громко, знает, что он близко. И знает, что она напугана и истощена, не сможет дальше бегать. В нем бурлит веселье. Ничто так не поднимает настроение, как хорошая игра, хороший обед после нее и избавление от надоевшей игрушки. Не может же он ее просто так отпустить, верно? Не после того, что сделал с ней за это время. Так почему бы не извлечь из этого выгоду и не сделать ночь приятнее и интереснее. Слышится треск. Вскрик. Звук падения. Ах, кажется бедная не заметила овраг. Немудрено, в такой-то темноте. Кэйа усмехается, направляясь к источнику звука. Девчонка сидит на коленях на дне оврага, плачущая, трясущаяся от страха, и она шепчет, шепчет шепчет. Что шепчет? «Ах. Молитвы. Если бы еще был тот, кто смог бы ей на них ответить», — думает Кэйа, решая положить конец их маленькой игре. Сухая листва шуршит, под ногами Альбериха, когда он показывается перед Анни. Она кричит, вскакивает на ноги, в ее грязных дрожащих руках ветка. Кэйа только выгибает бровь. — О, и эта волшебная палочка тебя спасет, дитя? — спрашивает он, указывая на ветку. — Еще шаг ближе, и я проткну ею твою мертвое сердце, монстр, — сквозь зубы цедит Анни. Выходит неубедительно. Не с дорожками от слез на лице и дрожащими губами. — Я тебя умоляю, — фыркает Альберих и делает медленный шаг навстречу ей. Она, конечно же отшатывается назад. Это забавно. Но надо переходить к финальному акту, иначе это просто наскучит, — знаешь, у меня на родине была сказка. Глупая девочка сама легла в постель страшному волку, если упрощать. И знаешь что он с ней сделал? — Что? — тихо спрашивает Анни, снова заходясь волной слез, судорожно проглатывая рыдания и желание зажмуриться, сдаться. Мило. Она все еще слушает его. — Съел, дорогая. Давай поиграем. Ты будешь глупой девочкой, сама же легла ко мне в постель, верно? Я тебя не заставлял, — он улыбается, делая к ней шаг, второй, наблюдая, как девушка перед ним падает на колени и впивается в волосы пальцами, бросив палку, и просто кричит. Видимо, дошло. Интересно каждый раз смотреть, как их надежды пережить его игру рушатся. Но Кэйа все равно решает договорить, — а я буду волчком. И больше он не может держаться, опускается перед ней на землю и хватает за волосы, тянет к себе, и, о, боги, если бы он мог сейчас избавиться от этих душераздирающих криков, то он так бы и сделал, но даже его ладонь на рту девушки не заглушает их полностью, когда Кэйа впивается клыками в ее шею. И вот он, лучший вкус. Сладко, горячо, вот такой на вкус весь страх, отчаяние, в которые он умудрился загнать девчонку. Что ж, с тем, насколько он голоден, надолго Анни не хватит. *** — Да ладно, Кэй, разве юность не твоё самое любимое время? Все мы сначала такие… Дикие, необузданные, никто, кроме создателя, не может унять твоих импульсов. Свободные. Разве это не было здорово? — недоверчиво усмехается Венти, протягивая Кэйе бутылку синтетической крови. Тот благодарно кивает и сразу делает глоток. Не деликатес, но ведь неплохо. Сколько можно шуметь этим старикам насчет нее… — Не для меня, — улыбаясь, говорит он, — честно сказать, я больше всего сожалею о тех временах. Многое изменилось. Я изменился. — Не совсем, Альберих. Мы не меняемся. Наша суть не меняется. Только адаптируемся, — поправляет его Венти и улыбается на то, как в ответ Кэйа фыркает и закатывает глаза. — Называй это как хочешь. Но факт есть факт: если бы я мог забыть все, что наделал в то время, я бы не задумываясь сделал бы это, — мрачно подводит черту Кэйа, чуть хмурясь. Иногда он думает, можно ли сожалеть об этом вечность? Альберих знает, что Венти скажет: «звучит красиво, но не очень-то правдоподобно». Поэтому он просто молча сам на себе и проверит.