А поутру они проснулись

Солнце еще не взошло. Выжидало последние минутки, прежде чем зарумянить горизонт, пробуждая жителей Благознаменного к новым трудовым свершениям. Это Гаврила Серафимович Архангельский понял сразу, как только проснулся. Даже глаз еще не открыв. Сандаликов друг старинный, порой шутил, что у Гаврилы будто какой-то будильник внутрь вмонтирован - до свету посыпаться. Гаврила только улыбался в ответ. И ведь не поспоришь, за столько ночей, что тайком к Валентине на свиданки бегал, тот будильник отгладился на совесть, и сбоя не дал ни разу - всегда просыпался Архангельский минута в минуту, чтобы успеть бесшумно отступить на заранее приготовленные позиции через приотворенное окно. Порой даже и Валентину получалось не разбудить, правда, она такой тонкости не ценила. Ворчала, мол, куда торопишься-то, или, думаешь, я тебя с утра испугаюсь? Однако, сейчас Валентина еще не проснулась. Прижалась всем телом, обняла, и даже с закрытыми глазами ясно - улыбается во сне. От этой мысли внутри что-то дрогнуло, нехорошо от такого вот счастья сбегать с утра пораньше, на ходу штаны надевая. Ну а что ж делать? Подавив вздох, Гаврила уже привычным движением выскользнул из кровати, босые ступни аккуратно миновали ту самую скрипучую половицу, руки ощупью нашаривали одежду, а глаза только-только еще открывались. Повернулся Архангельский, бросил взгляд на Валентину - и правда, будто сияет во сне от счастья, и до чего ж хороша-то сейчас, глаз не оторвать. А надо. Шагнул бесшумно в сторону окна... - Ты куда это собрался? Застыл Архангельский на вдохе и на полушаге. Нет, никакие будильники и умения штаны с закрытыми глазами натягивать Валентину провести не помогут. - Проснулась, Валя? Рано же еще... - Я спрашиваю, куда без штанов-то собрался, мужжжж? И то ли Валентина и правда последнее слово насмешливо прожужжала, то ли послышалось так Гавриле, потому что вдох всё-таки превратился в выдох, зашипев, что твой паровоз. - Муж? - повернулся Архангельский медленно-медленно, встречая взгляд Валентины - недоумевающий, но сквозь это недоумение уже пробивался смех. - Ну а кто ж еще-то? Муж, муж. Со вчерашнего дня. Ты шутишь что ли или правда запамятовал? - Валентина рассмеялась. - А хорошо, видать, вчера отгуляли, раз у тебя главное-то из головы вон! - Да ты что! - ни с того ни с сего счел нужным возмутиться Гаврила. - Гульба гульбой, а я до беспамятства в жизни не напивался! - Это верно, - Валентина всё смеялась. - Ну Анька, ну шутница... Забористая у нее настоечка оказалась, ух! - Погоди, а Анна-то причём здесь? - При том! Ты ж, ненаглядный мой, в первую голову кричал, мол по части спиртного не очень, свадьба - мероприятие серьезное, а не чего-то там... Вот Анька и предложила своей настоечкой поделиться. Ей же бабка Агафья рецепт завещала, знаешь? Гаврила кашлянул. Он, как истинный коммунист, в ведьм и их зелья не верил, но знахарка Агафья в Благознаменном стала уже легендой. И настойка вчера была отменная. На травах, и вроде бы не хмельная совсем, голова от нее не туманилась, но почему-то только сейчас начал Гаврила вспоминать вчерашний день. Как смотрел на краснеющую Валентину в свадебном платье, украшенном теми самыми лилиями, выращенными им самолично - дождались они, наконец, своего часа! Как с величайшей готовностью целовал свою теперь уже супругу, правда, сколько поцелуев он Валентине подарил - так со счета и сбился. "Горько" гости провозглашали просто ударными темпами. И при этом ведь еще и уплетать за обе щеки успевали, запивая всем миром приготовленные свадебные разносолы той самой настоечкой... - Будет стоять-то! - снова подала голос Валентина. - Ты что, и правда в окно по старой памяти собрался? Да про меня ж слава на всё село пойдет, мол, что ж это за жена, от которой муж наутро бесштанным в окно выпрыгивает? Гаврила не выдержал, рассмеялся. И правда, по старой памяти. Привык ведь тайком, втихомолку. А теперь вот к новому привыкать надо. Что не бежать никуда с супружеской постели. - Забирайся, - Валентина приподняла край одеяла, под которое новобрачный супруг с удовольствием и юркнул. - Ой, ну вот, уже и ноги озябли. Давай согрею. - Да и не замерзли, считай, - однако, к Валентине Гаврила прижался охотно. - Ноют вот малость с чего-то. - С чего-то? - Валентина хихикнула. - А ты вспомни, как мы вчера отплясывали-то, а? У Сандаликова, бедного, небось, пальцы распухли на гармонике наяривать. Я тебе кричу, Гаврила, потише, пол ведь проломим! А ты мне - ничего, всё равно ниже земли не упадем! - Это я сказал? - но уже вспоминался сумасшедший грохот каблуков, и Валентина, которая порой прямо взмывала над полом в его руках, и до чего ж она легонькая на самом-то деле... - Ты, конечно. Ну ты вчера и жару дал, Гаврила! За тобой Полозов и то угнаться не мог. Хотя и старался. Чуть подметки не отлетели. Гаврила уже и сам вспомнил лихо пляшущего Полозова, чьи рыжие волосы метались языками пламени. Улыбнулся: - Это верно, подметки аж дымились. Только он вроде как не со мной угнаться хотел, а за Зирофеевым. Змеем прямо вился. - Ишь ты, на кого замахнулся-то! - улыбнулась Валентина, и на эту улыбку глядя Гавриле вдруг стало как-то всё равно, что не его, а Зирофеева счёл Полозов лучшим танцором на селе. - Вот спросить бы сейчас Полозова, помнит ли, что вчера было, или запамятовал? Ведь настойки тоже не одну рюмку опрокинул. Да и Анну бы на досуге поспрашивать, что там за бабкины рецепты... - Не расскажет, - покачала головой Валентина. - Да и зачем? Главное-то ведь вспомнил. Теперь, Гаврюша, привыкай уже в дверь выходить, а не в окно. - Ох, Валентина Мухтаровна, вы и задачи ставите! - деланно вздохнул Архангельский. - Но ради общего семейного счастья, так и быть, постараюсь. - Вот и молодец, Гаврила Серафимович, - погладила его Валентина по растрепанным со сна волосам. - А вовремя мы успели со счастьем-то семейным, верно? Дотянули б до зимы, как бы ты от меня тогда в окошко-то вылезал, головой в сугроб? - Уберегла ты, Валя, голову мою, - улыбнулся Гаврила. - Спасибо. Поцеловал - уж в этом вот точно никогда усталости не знал. Еще хоть сотню раз "Горько!" крикни... Да можно и без крика, и так всегда готов. И сейчас нескоро, ох как нескоро сумел оторваться от Валентины, и та, довольно выдохнув, головой припала к его груди. - А знаешь, Гаврюша, - сказала вдруг тихонько, - Я ведь опасалась... - Чего это? - Того. Сам знаешь мы с тобой давно уже так вот. Ну, я и думала, а вдруг после свадьбы и не поменяется ничего, как было, так и останется? А тогда какой резон? А сейчас вот проснулась и... - И как? - шутливо вроде спросил Архангельский, а сердце взволнованно екнуло. - Неуж поменялось? - Да будто небо с землей местами поменялись, Гаврюша. Глаза открываю - а ты здесь. И мой, понимаешь, весь как есть мой, аж голова кругом, что не придется отпускать тебя больше. - А ты и не отпускай. И сам не уйду, Валя, нипочём не уйду. Знал, что мог бы и не говорить, и так обняла его уже Валентина, и что там холодок утренний - жаром обдало от странной мысли, что сам раньше только половиной себя и был, а сейчас, этим самым утром, наконец в целости - и какие ж ему дела теперь не по плечу? Да нет, не ему - а им вдвоем? Горы свернуть можно. Можно. Но горы подождут. Что горы, если целует Валентина, будто узоры невидимые выводя лаской на плечах, на груди, смотрит без вина, без настоек ведьмовских пьяными глазами и шепчет: - Ну, Гаврила Серафимович, постель-то моя, а воля твоя... А солнце всходило за окном - медленно, неспешно. Будто понимало - не только в поле могут подвиги трудовые вершить люди в славном селе Благознаменном.