Особенный день

В привычном и почти что уютном полумраке таверны, разбавленном тусклым светом коптящих ламп, витали запахи вина и немногочисленных закусок, крепкого пота и курева. Со второго этажа доносилась пьяная болтовня, переходящая в не слишком тщательно сдерживаемую ругань, внизу же посетители сидели мирные и тихие: себе дороже было шуметь и балаганить, когда сам хозяин заведения изволил занять место за барной стойкой. Сегодня Дилюк заменял приболевшего Чарльза. Не слишком-то ему нравилось проводить целый день за монотонной протиркой бокалов, разливанием по ним горячительных напитков да усмирением перебравших буянов, но здоровье работников стоило беречь; Чарльз никогда не отпрашивался почём зря и выходные просил только в тех случаях, если чувствовал себя действительно плохо. День, впрочем, протекал спокойно, двигаясь к завершению без каких-либо серьёзных перепалок и даже без битой посуды, и ничего необычного вроде бы не происходило, кроме того, что нигде, ни у стойки, ни за массивными деревянными столами было не видать одного из постоянных посетителей. Не то, чтобы Дилюк скучал. И не то чтобы собирался вообще с ним разговаривать. Просто без этого человека было как-то… пустовато. Не Дилюку лично, конечно же, а самой таверне со всем её содержимым. Этот завсегдатай, тот ещё болтун и шутник, постоянно собирал здесь компанию из случайных и не очень знакомых, сослуживцев или обычных горожан. Они вместе, конечно, шумели, бряцали стаканами и хохотали так, что качалась и опасно позванивала цепями тяжёлая люстра, но заказывали куда больше, чем если сидели поодиночке, и тем самым поднимали выручку и привлекали новых посетителей. Дело было, конечно же, именно в этом. — Ну, здесь-то мы его непременно найдём! — громко сказал кто-то одновременно с тем, как открылась, звякнув колокольчиком, дверь в таверну. По голосу этого «кого-то» опознать было несложно: то оказалась Паймон, загадочная маленькая спутница прославленного Путешественника, а вслед за ней в дверном проёме возник и сам герой. Увидев хозяина таверны за барной стойкой, Паймон тут же подлетела к ней. — Дилюк, где Кэйя? — С чего вы взяли, что я знаю? — он слегка опешил от такого вопроса, но всё же постарался сохранить невозмутимость на лице. — И зачем он вам нужен? — Мы хотели попросить его, чтобы он помог нам в одном поручении, — затараторила Паймон, проигнорировав (и к лучшему) первый вопрос. — А, когда принялись его искать, обнаружили, что его уже ищет весь Мондштадт. — «Весь Мондштадт» — это Ноэлль, торговка цветами и ещё один парень из города, я не запомнил его имени, — объяснил Путешественник. В отличие от спутницы, он говорил спокойно. — Мы нигде его так и не нашли. Джин сказала, что у него выходной, и он не показывался в штабе ордена с самого утра. В библиотеке его нет, в казарме тоже, и на улицах — кого мы ни спрашивали, его никто сегодня не видел. А потом Паймон предложила заглянуть в таверну. — Да, это была моя идея, — зарделась от довольства собой та. — Логичнее было бы начать поиски отсюда, а не заканчивать их здесь, — Дилюк издал смешок. — В любом случае, как ни странно, сегодня в таверну он не заходил. Так что ничем не могу вам помочь. Паймон, по всей видимости, эти слова не на шутку разволновали: она потеряла равновесие в воздухе, всплёскивая руками. Впрочем, она, кажется, реагировала столь же бурно на всё подряд — и как Путешественнику не хотелось порою прихлопнуть её, будто назойливую муху? — А что, если Кэйя совсем пропал, с концами?! — она прижала к щекам ручонки. — В таком случае нужно немедленно собирать поисковый отряд! Путешественник тут же поспешил её успокоить. Похоже было, что ему стыдно за импульсивное поведение своей спутницы. — Как он, по-твоему, мог пропасть? Кэйя ведь хорошо знает город и его окрестности, теряться ему тут негде. Может, он решил выследить похитителей сокровищ или раскрыть очередной заговор Фатуи? — А если его похитили? «Кому он нужен?» — мысленно ответил Дилюк. И вместе с тем, шутки шутками, а беспокоиться было о чём. У Кэйи шило в одном месте, от него чего угодно можно ожидать. Поимка похитителей сокровищ да наведение суеты в лагерях чужеземцев? Он давно этим промышляет, видимо, от скуки. Не так уж и много дел у капитана кавалерии, когда ни одной лошади в городе не осталось. Пропажа или похищение? Обычное дело, если идёшь куда-то один, особенно, в неизвестное место, где ещё и кишмя кишат враги. Силы и ловкости у Кэйи было не отнять, но его везение в любой момент могло закончиться. Особенно с его склонностью лезть на рожон и никогда не просить о помощи. — Мы, пожалуй, продолжим поиски, — решил Путешественник. — До встречи. — Всего доброго, —попрощался в ответ Дилюк, и дверь за посетителями закрылась. Могли бы и заказать чего-нибудь, раз уж зашли. Между тем, уже начало темнеть; это значило, что скоро «Доля ангелов» наполнится своими вечерними постояльцами. А одному из засидевшихся дневных пора было убираться восвояси. Выйдя из-за стойки, Дилюк подошёл к посетителю, который дремал, развалившись на столе, и потряс того за плечо.  — Ещё всего рюмочку… — пробормотал тот, сонно отмахиваясь. — Тебе уже хватит, Нимрод. Тот отлепил лицо от стола, поднялся и сощурился на Дилюка, будто бы не понимая, кто перед ним и что вообще происходит. — Мастер Дилюк, — наконец, он узнал владельца питейного заведения и винокурни, поставлявшей сюда вино, и дремоту с него как рукой сняло: он вскочил, попытался вытянуться по струнке и едва не уронил стул под собой. — Пок-корнейше приветствую. Пьяная лесть не помогла ему. Чуть ли не за шиворот Дилюк выпроводил его вон, приговаривая: — Вот расскажу всё твоей жене! Эта угроза действовала всегда безотказно, хотя несчастная жена Нимрода всё знала и так — непонятно только, почему терпела. Расскажи Дилюк или промолчи, ничего бы не поменялось ни в отношениях внутри этого семейства, ни в частоте появлений Нимрода в таверне. Спустя пару минут дверь снова открылась, и вошёл Чарльз, которого Дилюк сегодня точно не ожидал увидеть. — Не серчайте, мастер Дилюк. Полегчало мне. Готов приступить к работе, — на одном дыхании выговорил он, едва шагнув на порог. — Точно? — Дилюк внимательно вгляделся в запыхавшееся лицо работника. — Я думал, ты предпочтёшь отоспаться дома. — Кушать-то на что-то нужно, — тот попытался усмехнуться. — Ночь доработаю, а там отосплюсь, — сказав это, он опёрся на стойку и тихо добавил: — Я слышал, вам самому отлучиться нужно. Знаете ведь? Сэра Кэйю всем городом ищут. Сначала Дилюку захотелось возмутиться, потом — рассмеяться. Но он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он кивнул и начал собираться. Набросив свой сюртук, попрощавшись с Чарльзом и передав ему пару указаний, он покинул таверну, а после, быстро простучав каблуками по брусчатке пустеющих улиц, и сам город. Ему показалось, что по пути он снова слышал голоса Путешественника и его спутницы: должно быть, они тоже всё ещё искали. «Да что с ним сделается?» Кажется, он слишком много беспокоился о том, кто едва ли того заслуживает. Ничего с ним не случится, а даже если и случится, то Дилюка это не должно никак волновать. Он очень старался убедить себя в правильности подобных мыслей, но всё равно не мог заставить себя перестать переживать. «Чтоб его». Холодный и дождливый вечер понемногу перетекал в такую же ночь. Осень в этом году вообще выдалась на редкость сырой и промозглой, а теперь она готовилась вот-вот смениться зимой, и дороги, если их можно было назвать дорогами, от постоянных осадков превратились в сплошную грязевую кашу, подмерзающую на рассвете, а к вечеру размякающую вновь. До винокурни путь лежал не самый близкий, иди хоть коротким путём, через Спрингвейл и Ущелье Пьяницы, хоть в обход. Так что добраться сухим не получилось бы. Впрочем, намокнуть Дилюк не боялся, как и наткнуться на стоянку хиличурлов, которые множились в окрестностях: уничтожишь одну — вырастут две по соседству. Всё же, меч он носил с собой всегда, а его способности Пиро действовали в любую непогоду. Шум падающих капель монотонно заполнял собою уши, пока Дилюк шёл к винокурне быстрым, широким шагом, но никакой шум не мог заглушить голоса в голове, и ни за что не получалось идти быстрее собственных мыслей. В дождь воспоминания о том дне тревожили его сильней, чем обычно. О том дне, когда его руки оказались покрыты кровью его отца. О том дне, когда он заглянул в лицо отчаянию и увидел всю лживость того, что считал своим идеалом. О том дне, когда узнал о самом близком своём человеке кое-что, безвозвратно уничтожившее доверие к нему. Красная кровь смылась давным-давно; её заменила красная ткань на ладонях его перчаток. Напоминание. Наказание. Предупреждение себе самому. На середине пути сюртук ещё старался не пропускать воду к одежде, что пряталась под ним, а вот волосы отяжелели и слиплись, и сапоги покрылись грязью — ничего необычного, впрочем, для такой погоды. Обувь свою Дилюк чистил сам, не заставляя, как некоторые аристократы, прислугу заниматься подобным: у неё достаточно дел по уходу за домом и садом. Высушиться можно в тепле у камина с кружкой пряного напитка в руках, подремав под треск пламени и далёкое щебетание горничных. Ничего непоправимого. Кроме… Хлюпанье воды в сапогах. Бурые мутные лужи и мусор под ногами. Гнилые фрукты, втоптанные в грязь пшеничные колосья, обломки разбитых телег и бочек. Такая же, как и всегда, дорога через Ущелье Пьяницы. Только хиличурлов по пути встретилось намного меньше обычного — настолько меньше, что даже вовсе ни одного. Было и ещё кое-что странное. Скала ведь не может отбрасывать человеческую тень? Дилюк поднял голову, и собственный вздох облегчения его разозлил. «В каком же подходящем месте ты спрятался». Кэйя, конечно же, не собирался никуда уходить, пока Дилюк карабкался на эту чёртову скалу, а потом терпеливо ждал, пока, вскарабкавшись, тот переведёт дух. Лица его Дилюк не видел, потому что сидел Кэйя спиной к нему, свесив ноги в ущелье — но был уверен, что тот всё это время усмехался. — В городе тебя хватились, — Дилюк откинул чёлку и утёр лоб тыльной стороной кулака. Дождь кончился, кажется, и теперь в этом был хоть какой-то смысл. — Говорят, мол, пропал, похитили. А ты просто торчишь тут под дождём — и чего ради? — Ну вот, — беззаботно отозвался Кэйя, не поворачиваясь. — И отдохнуть нельзя денёк, как сразу объявляют пропавшим без вести. Прохлаждаюсь я тут, мастер Дилюк, бездельничаю. И позволь спросить тебя о том же самом: зачем здесь мокнешь стоишь? — Я, если не видишь, домой иду, сэр Кэйя. Резким с ним быть не получалось — точнее, получалось как-то по-детски. Кэйя вечно дразнил и подтрунивал, и из-за этого любая грубость казалась слабой попыткой защититься. Это раздражало ещё сильней. — Вижу-вижу, — Тот понимал всё прекрасно — всегда понимал, и не упускал случая это продемонстрировать. — Решил крюк сделать. Чтобы не шлёпать по грязи. А тут меня заприметил и подошёл поздороваться. — Заприметил твои дурацкие сапоги, которые болтались у меня над головой. — Огрызнулся Дилюк. Подойдя ближе, к самому обрыву, он сел рядом с Кэйей и, подражая ему, свесил вниз ноги. Было совсем неудобно, и задница окончательно намокла от травы, и он только фыркнул, смиряясь с вынужденным глупым положением: для Кэйи созданный образ, как обычно, оказался важнее и своего, и чужого комфорта. Так было всегда. Щёгольский, необычный для здешних мест наряд, будто подчёркивающий его чужеземное происхождение. Прилипшая к губам улыбка, добродушный смех и ощутимая прохлада в ответ на любую попытку сблизиться. Мастерские уловки по добыче самых сокровенных чужих тайн и сказочные выдумки вместо правды о самом себе. Так было всегда — кроме самого-самого детства, когда всё было иначе, когда всё было проще и лучше. А каким Кэйя был в те времена, кроме Дилюка, наверное, никто уже и не помнил. — Держи, — Кэйя сунул ему что-то, и только тогда Дилюк обратил внимание на то, чем всё это время были заняты его руки: букет светящихся цветов. — Тебе. Он принял их, неохотно, но лишь для вида, — здесь нечего и пытаться было обмануть, он с детства любил эти цветы. — В честь чего это? — Он слишком старался не выглядеть довольным, но на деле ему хотелось уткнуться в этот букет, зарыться лицом в мягкие голубые лепестки и мокрые от дождевой воды листья. И Кэйя это знал. — Просто так, — прозвучал ответ, которому, конечно же, не было никакой веры. Ничего не бывает просто так. Особенно с ним. Цветы и цветы, казалось бы, никакого подвоха. Свежие, срезанные совсем недавно, понемногу теряющие свой свет вместе с жизнью, уходящей из обескровленных стеблей. Пока ночь, они ещё будут разгонять темноту, а наутро поникнут, померкнут и не зажгутся снова уже никогда. — Кто решил меня искать? — неожиданно спросил Кэйя, нарушая едва образовавшуюся тишину. — Путешественник со своей подругой, Ноэлль и, вроде, какой-то твой собутыльник. — Дилюк перечислил всех, кого запомнил. — На уши всех подняли. — И тебя в том числе, — добавил Кэйя. То и дело Дилюк уверялся, что этот прохвост умеет видеть одним своим глазом куда больше, чем любой в Мондштадте — двумя. Это свойство никогда ему не нравилось, неуютно от него было. Никому не хочется, чтобы его видели насквозь, даже если это кто-то настолько близкий. В случае Дилюка — особенно. — А ты беззаботно шлялся по Вольфендому и Шепчущему лесу, и в конце концов притащился сюда, ещё и перебил всех хиличурлов по пути, потому что знал, что я пойду этой дорогой, — хотелось сказать что-нибудь столь же обезоруживающее в ответ на проницательность Кэйи, но разве его можно застать врасплох? Он вновь только засмеялся: — Правильно. «Разве мы собрались здесь играть в угадайки?» — пробурчал про себя Дилюк, но вслух ничего не сказал. Ни огрызаться не хотелось уже, ни позволять Кэйе тешить своё самолюбие. — Ужасная погода, не правда ли? — Отвратная, — Дилюк кивнул раньше, чем успел понять, что даже в повседневной пустой болтовне невольно ищется двойное дно. Чего Кэйя хочет добиться, задавая такие банальные вопросы? Пытается запутать? Подвести к чему-то? Снова потешается? — Прямо, как ты. И это снова вызвало тихий добродушный смех. — Эх… И отчего ты такой жестокий? — Кэйя понял голову. К тому времени тучи разошлись, и на небе можно было разглядеть звёзды. На них и оказался устремлён его взгляд. Одинокие и собравшиеся в созвездия, они сверкали в иссиня-чёрной пустоте, далеко-далеко от земли и намного дальше друг от друга, чем кажется. — Когда мы были детьми, нам хотелось гулять даже в такую холодину и слякоть. — Те времена давно прошли. Мы уже не дети, Кэйя. Слишком много воды утекло с тех пор. Слишком много сделано глупостей, выжжено на сердце обид и сказано отвратительных слов. И тот переломный момент… Дилюк взглянул на свою ладонь, и ему вновь померещилось, будто та залита кровью. Но то была просто красная ткань в слабом свете луны и ночных цветов — и ту через миг заслонила чужая рука, накрыв ладонь Дилюка, чтобы спрятать от его взгляда этот ужасный цвет. Где была раньше эта забота? Эта попытка успокоить? Дилюк отдёрнул руку, еле сдержавшись, чтобы не ударить Кэйю. Тот не удивился такому действию, кажется, но тут же захлопнул открытый было рот. Стыдно ли ему? Может быть. Самому Дилюку было стыдно чертовски. Тишина натягивалась, как струна, с каждой секундой становясь всё тоньше и невыносимее. Нужно что-то сказать. Исправить ситуацию или же разрушить её окончательно, сжечь все мосты, что и так едва держались, или уберечь их от неминуемого падения в пропасть жалкими обломками. Нужно что-то сказать — но что? Как тут исправишь, если ничего не осталось от прежнего доверия, от близости, от того, что когда-то называлось семьёй? И как тут порвёшь, если, несмотря на страшную обиду, их по-прежнему тянуло друг к другу? И всё же благодаря обстоятельствам раз за разом они оказывались вдвоём, будто сама судьба говорила им: пробуйте, пробуйте снова, и решите уже что-нибудь. — В мой день рождения всегда такая погода, — пробормотал Кэйя, вздохнул и повернулся к своему собеседнику: — Но ведь тебе тогда было весело? Скажи. Он странно взглянул на Дилюка. Взгляд этот был пронзительным и холодным. Этот нечеловеческий цвет. Этот зрачок, похожий на звезду. Кажется, за всё время, что Дилюк знал Кэйю (знал ли?), он так и не смог до конца привыкнуть к его этому взгляду, пробирающему до костей. — Ну, было, — Дилюк пожал плечами. Детство и юность — простое и беззаботное время. Конечно, им приходилось много учиться, и наказывали их порой за проделки, которые, между прочим, гораздо чаще учинял именно Кэйя. Но Дилюк мог бы вспоминать прошедшее со всей теплотой, если бы не то, что случилось в самом конце, заставив обоих окончательно повзрослеть. — Мне тоже, — с некоторым облегчением отозвался Кэйя. — Скучаю по тем временам. Кэйя никогда не был дураком. Он понимал, что, как раньше, уже не получится. И всё-таки он стремился заново отстроить отношения из этих тлеющих развалин, некогда бывших крепкими узами. Дилюк видел это, и иногда ему хотелось того же, но что-то останавливало его. Быть может, уверенность в том, что всё это давно уже бесполезно. — Просто ты лентяй. То шатаешься без дела, то сваливаешь свои обязанности на Путешественника. А сам только и мечтаешь о временах, когда ничего не было нужно делать. — Заявил Дилюк, и ему захотелось отвесить самому себе затрещину. Мог ведь сейчас сказать что-то нужное. Что-то правильное. А сказал… вот это. — Ха-ха! Ну, разоблачил меня, ничего не скажешь. И снова этот смех. Звонкий, светлый, лживый. Сколько можно? — Сколько можно?! — Дилюк что, сказал это вслух? — Тебе ведь на самом деле совсем не хочется столько смеяться! И Кэйя перестал. Улыбка сползла с его лица, и эта опостылевшая смешинка, казалось, намертво к нему припаявшаяся, исчезла в одно мгновение. Он повторил тихо-тихо: — Совсем не хочется. Они сидели близко друг к другу, почти что впритык, но на самом деле всё ещё находились очень далеко — как те звёзды высоко над их головами. Так и не вышло сказать ничего, что помогло бы им обоим, в чём они так яростно нуждались. Кэйя, которого обычно было не заткнуть, теперь будто язык проглотил, Дилюк тоже молчал, хоть и поймал себя на мысли, что почти готов заставить себя пойти навстречу одному из тысячи первых шагов, что делал Кэйя в попытке всё исправить. Вот-вот найдётся точка, в которой они снова смогут соприкоснуться, и тогда всё станет проще и лучше, как раньше. Но в итоге тишина победила — опять. — Я домой пойду, — как же отчаянно не хотелось уходить! Плевать на мокрую задницу и позднее время, ещё немного бы, и, может, он смог бы придумать, наконец, что ему сказать, как разорвать натянутую струну и вернуть на её место утерянную, крепкую и тёплую связь. Но слова прозвучали, и тело само поднялось на ноги, и садиться назад было уже как-то глупо, и передумывать как-то унизительно, и в конце концов, что они — малые дети?.. — Свидимся, сэр Кэйя. — Свидимся, мастер Дилюк, — Кэйя не пытался его остановить. Более того, он даже не повернулся, так и оставшись на своём мокром уступе, рядом с пятном примятой травы, где только что сидел его названный брат. Неуклюже придерживая подаренный букет, Дилюк спустился обратно на дно ущелья, свободной ладонью отряхнул свой сюртук. В этом действии не было особого смысла — столько грязи и воды рукой не смахнёшь. Да и в их разговоре смысла было не больше. Один не мог отпустить обиду, срок давности которой давным-давно прошёл. Второй утопил себя в чувстве стыда, и в итоге не мог связать и двух слов. И оба так и не заставили себя что-то сделать с этим: каждый надеялся, что на этот поступок решится другой, или что всё придёт в порядок само. Снова. По дороге домой больше всего Дилюку хотелось посмотреть разок на скалы над ущельем, встретить ответный взгляд, но он заставил себя не делать этого и просто пошёл дальше, прижимая к себе цветы. Он, конечно, принесёт их домой и поставит в ту вычурную, совершенно не подходящую интерьеру вазу, как символ очередного несостоявшегося разговора. «В твой день рождения всегда такая погода, да?» Сегодня — точнее, уже вчера — был именно этот день. Однажды для Дилюка собственный день рождения из праздника навсегда превратился в день скорби. У Кэйи, кажется, теперь то же самое — потому он и сбежал из города. Побыть наедине с собой. Вспомнить и пересчитать, до последней ноющей царапины, все полученные раны. Утащить свою пылающую боль прочь, в ливень, не показывать её никому, пока не перегорит до терпимого, чтобы снова носить с собой тайком. Вот тебе и точка соприкосновения, о которой, конечно, никому из них не захочется говорить. — Какие же мы дураки, — пробормотал он вслух. И быстрее зашагал к дому.