Призвание

1. — Я ведь в третий раз уже прихожу, досточтимая моя Катерина Степановна! — в голосе господина Яблоневского звучало явное и неприкрытое отчаяние. — Молю, ответьте же мне! — Ох, Стефан Янович, — вздохнула Катерина, — прошу меня простить великодушно, но я вряд ли смогу вас утешить! — Да почему?! — не выдержав, он схватил ее за руки, поцеловал по очереди — сначала левую, затем правую. — Я же вам сердце свое предлагаю. Руку. И все состояние, которым располагаю! — Деньги для меня значат крайне мало, Стефан Янович, — строго взглянула она на него. — Главное — чувства! Подлинные и настоящие! Но в том-то все и дело, что я не уверена, найду ли их у вас! Кроме того, мне кажется, я поняла, в чем состоит мое призвание. Он вздохнул и уставился в пол. Непреклонная же Катерина лишь пожала плечами: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Почему вы так жестоки со мной? — прошептал он, разглядывая носки своих ботинок, но Катерина так и не удостоила его ответом. Тяжело вздыхая и поминутно оглядываясь, Стефан Яблоневский побрел не солоно хлебавши. Честно признаться, он давно уже понял, что эта женщина покорила его сердце. Она влекла его своим независимым и таким упрямым характером, нежеланием идти на поводу у кого бы то ни было. Он и сам в общем-то был таким: готов был идти до конца, к своей цели, не замечая препятствий. Правда… это чуть было не сыграло с ним злую шутку. Он так хотел отомстить за гибель своей жены, что попросту не замечал очевидного. Он верил, что виноват во всем один-единственный человек, и потому поклялся себе его убить. Он бы и убил Жадана, если бы не Катенька. Когда он ворвался к ним в дом, твердо намереваясь убить уже наконец подлого предателя, сразу же бросился на супостата с ножом. В самом-то деле, сколько ж можно, набегался за ним по всему Киеву, уж и так, и эдак его подстерегал, но Жадан не желал ловиться! — Да когда ж ты угомонишься, Гнаткевич?! — взвизгнул Жадан, отшатнувшись от него и пытаясь укрыться от Стефана за шкафом. — Ты — трус и убийца! — твердил, как заведенный, Стефан. — И ты умрешь! — Опять? — с тоской протянул Жадан. — Пока ты жив, мне покоя не будет! — возвестил Стефан и тут же получил сильный удар по затылку. Очнулся он привязанный к стулу. Рот Стефану наглый Жадан заткнул кляпом. — Вот теперь вы можете спокойно нас выслушать, Стефан Янович! — твердо сказала Катя, стоя перед связанным Стефаном и держа в руках скалку. — Вот! — Жадан сунул ему под нос несколько писем, адресованных его жене и протокол допроса самого Стефана. Тот самый, один единственный допрос, на который его привели в день ареста тогда, десять лет тому назад. — Чья подпись? — строго спросил Жадан, указывая пальцем на неразборчивые закорючки. — Бежуша! — ошеломленно вытаращив глаза, прошамкал Стефан с кляпом во рту. — Именно! — кивнула Катя. — Я с трудом их раздобыл, помогли мне… девочки, — продолжал тем временем Жадан. — А Вере я написал тогда, потому что хотел помочь! Да, она мне нравилась, я думал, помогу, мужа спасу, и она станет на меня, как на героя, смотреть! Я хотел ей сказать, чтобы опасалась Безуса. Он только-только женился тогда на генеральской дочке, и у него появилась власть. Я своими ушами слышал, как он похвалялся заполучить Веру, а тебя — стереть с лица земли. — Почему ты позвал ее в бордель?! — взревел Стефан, выплюнув кляп, который чуть было не угодил в Жадана. — А куда еще? — развел руками тот. — Я в то время только начинал, разбогатеть не успел, не в халупу же свою звать благородную пани. У меня, в том доходном доме, были лишь грязь да клопы сплошные. А бордель… Ну, я его выкупил. С Любашей на паях мы его держали, так сказать, и фактически я туда жить перебрался. Да, — грустно вздохнул он, — это была моя ошибка. Потому что Безус тоже знал об этом. И он опередил меня! Он также послал Вере письмо. А моего она не получила. Не успела. — Почему ты мне сразу не сказал? — мрачно взглянул на него Стефан. — Так тебе разве объяснишь?! — возмутился Жадан. — Когда ты, если не с ножами, так с кулаками кидаешься сразу! — Ну, вы поняли, что мой муж ни в чем не виноват? — строго спросила Катя. Стефан покаянно склонил голову. — Я обязан отомстить Безусу! — возвестил он, разминая затекшие ладони. — И я помогу тебе, — кивнул Жадан. — Надо помочь! — прибавил он, поймав негодующий взгляд жены. — Иначе он опять глупостей каких наделает! К Безусу, конечно, на кривой козе не подъедешь, но им с Жаданом все же удалось поймать его. Жадан обратился за помощью к Любаше, и она нашла толковую девицу, которая напоила да и разговорила статского советника. Толковая девица попалась: из новеньких. Загадочная мадемуазель Готье, которая никогда не снимала маску. Каждый вечер она танцевала в заведении Любаши танец пяти покрывал, а потом сама выбирала себе клиента. В тот раз она выбрала Безуса, привела его в тот самый номер, где погибла Верочка, и устроила ему там еще один… танец, так сказать, тет-а-тет. Рассказала, мол, этот номер проклят, тут де бродит призрак невинно убиенной, ей так страшно, так страшно, что и не передать! А сама все подливала да подливала вина негодяю в бокал. — Говорят, она просто скучала в одиночестве, не с кем ей было утолить свою неуемную страсть. Этакая Киевская Мессалина… А муж узнал, ворвался да и убил ее. А вдруг, — изобразила нимфа испуг, — и мой муж заявится, не боитесь, пан Безус? Тот принялся что-то лопотать невнятное, но тут в комнату вплыла еще одна девочка Макаровой в голубом, как у Верочки, платье, на груди у нее алело «кровавое» пятно (вишневое варенье тетушки Ярины), а в руке — «окровавленный нож». — Ты… ты убил меня! Это ты?! — прошелестела она. Все ж таки талант у этой Марички! Ей бы на сцену впору! — Кто это?! — побледнел, как полотно, Безус. — Где? — изумилась красотка в маске. — Никого не вижу! — Это ты, я узнаю тебя! — возвестила трагическим голосом Маричка. Тут Безус как завопит благим матом: — Я! Да, это был я! Но она сама виновата, сама! Тут же в комнату вбежали жандармы, которые прятались в соседнем номере да и увели мерзавца под белые руки. — Так и надо, сволоте! — с облегчением вздохнула Готье, снимая маску. К вящему удивлению собравшихся, это оказалась… жена Безуса. — Получил наконец по заслугам! — удовлетворенно кивнула она. — Ведь за ним и помимо этого грешки водятся. Отец мой, имею я такое подозрение, тоже не сам умер от «сердечного приступа». Ну да теперь за все ответит! А я… освобожусь от него! Стану жить так, как хочу. Вот так все и закончилось. Стефан был отомщен, и Верочка его любимая теперь могла спать спокойно. Он уже было собирался отбыть обратно в Польшу, но тут Жадан, с которым они, можно сказать, подружились после всего произошедшего вдруг… пропал без вести. Стефан собирался было отправиться на его поиски, но Катя отговорила его. — Он непременно объявится, просто сейчас никого не хочет видеть. Дело в том, что я ухожу от него! — Почему? — удивленно моргнул Стефан. — Потому что поняла, что моя судьба — не с ним. Кроме того… он все же лгал мне, не сказал, что он хозяин домов терпимости, а это же… грязь! И состояние свое он нажил нечестным путем, как ни крути. А я не переношу лжи, Стефан Янович, и вам это прекрасно известно. Через некоторое время ему стало известно, что мадам Жадан подала прошение о разводе. На свой страх и риск (пусть это и было немножечко… ну, не совсем честно, так скажем, по отношению к Андрею) он решился сделать ей предложение, но увы. Стефан также потерпел неудачу. Знать, оставалось одно: смириться! 2. Андрей Андреевич Жадан вот уже без малого две недели гулял напропалую в любимом своем заведении. Мадам Макарова лишь руками разводила и твердила ему, что он вот-вот допьется до того, что впору будет его отправлять в больницу. — Приди наконец в себя, Андрей! — взывала она к его затуманенному разуму. — Так нельзя! — Я… хочу… умереть! — качал он головой, подливая при этом себе в бокал. — Или уехать куда-нибудь. Далеко! Мадам Макарова покачала головой, покрутила пальцем у виска, но больше ни слова не сказала, предпочла удалиться. — Ушла она от меня. Совсем! — горько вздохнув, сообщил Андрей незнакомцу, что подсел к нему за столик. Очертания его были расплывчаты, но отчего-то казалось, что он хорошо его знает. — Такая любовь была у вас! — сочувственно проговорил незнакомец голосом Стефана Яблоневского. Или Степана Гнаткевича. Черт его разберет, как он предпочитает называться! — Степан, ты ли, что ли? — спросил Жадан. — Я. Андрей со всей силы грохнул стаканом о стол: — А, вот ты где, подлец! — он хотел подняться и кинуться на него с кулаками, но не удержал равновесие и рухнул обратно на стул. — Чего это я подлец-то? — невозмутимо отозвался тот. — Так разве не ты, негодяй, увел у меня жену? Я-то помог тебе! И твою жену спасти пытался, а ты, как вор, как подлец полс… последний! Эх!.. — он махнул рукой и вновь потянулся к бутылке с брагой. — Не уводил я твою жену, — Стефан взял соленый огурец (они все равно простаивали без дела, Жадан к ним не притронулся) и принялся задумчиво жевать. — Был грех, да! Можешь, если хочешь, ударить меня. Или на дуэль вызвать. Когда протрезвимся малость, разумеется, — вздохнул он. — Она мне отказала. Решительно и с возмущением. — Правду говоришь? — поднял на него мутный взор Жадан. — Клянусь честью! — Тогда… где же она? Стефан пожал плечами: — Если бы я знал! Сказала, что уезжает куда-то… в Европу. Теперь ее судьба там. Это ее слова. Может… еще кто нас, то есть, тебя, я хочу сказать, обошел? Жадан некоторое время сидел молча, свесив голову, а потом вновь поднял глаза на Стефана: — Будешь? — кивнул он на ополовиненную уже бутыль. — Наливай! — вздохнул Стефан. 3. — Катька?! — Петр Иванович Червинский закатил глаза: он-то надеялся, что навсегда отделался от этой… дамы. Поэтому, когда Фрол доложил, что она прибыла в Червинку, он почувствовал: либо его сейчас удар хватит, либо он и в самом деле ненароком пришибет так называемую пани Жадан, как надоедливую муху. — Тебе чего здесь надо? — «ласково» поприветствовал он ее. — Помнится, мы условились, что я никогда больше не увижу твой пресветлый лик! — Спокойно, Петр Иванович, — ядовито улыбнулась Катька. — Я, что бы вы там ни думали, тоже умею держать слово. Поэтому можете быть спокойны, речь пойдет не о Червинке. Она — ваша, и таковою останется, поскольку, я вижу, и вам, так сказать, не чужды честь и благородство. — Тогда зачем явилась? — сжав кулаки, процедил он сквозь зубы. Совсем уже совесть потеряла, нахалка! — Мне очень нужно повидать вашу жену, Петр Иванович. — Это еще зачем? — У меня к ней срочный разговор, вот и все. Не понимаю, почему я обязана давать вам отчет! — Потому что, как ты сама сказала, речь идет о моей… — Дорогой, у нас там… Ой, Катенька, какими судьбами к нам? — Лариса Викторовна впорхнула в гостиную и замерла удивленно на пороге, переводя взгляд с мужа на Катерину и обратно. — Не случилось ли чего? — Вот, изволь видеть, опять эта женщина нам покою не дает! Когда ж только я от нее избавлюсь?! — воскликнул Петр Иванович. — Ну-ну, не надо, Петр Иванович, — Лариса успокаивающе погладила мужа по плечу, — ничего, в сущности, страшного не произошло, верно? Вдруг у нее какое-то срочное дело… Так ведь, Катя? — повернулась она к ней. — Я хотела с вами поговорить, Лариса Викторовна. — Вот как? — удивленно вскинула брови Лариса. — Ну, что же, я к вашим услугам! — Говори быстрей и проваливай! — тут же прибавил Петр Иванович. — У нас полным-полно дел и без тебя. Катерина смерила его презрительным взглядом, после чего принялась делать Ларисе какие-то непонятные знаки глазами, указывая попеременно то на дверь, то на окно, а то и на Петра Ивановича. — Что, язык отнялся, что ли? — не унимался тем временем последний. — Я с вашей женой поговорить хочу! — повторила ему, точно умом скорбному, Катерина, специально выделив голосом слово «женой». — А не с вами! — не выдержала она. В самом-то деле, он совсем тут, что ли, поглупел и перестал понимать человеческую речь? — А у моей жены от меня секретов нет! — отрезал он. — Поэтому давай выкладывай, в сотый раз тебе повторяю, и — пошла вон отсюда! — Ваша жена, — так и задохнулась от возмущения Катерина, — не ваша личная собственность, Петр Иванович, поэтому вы не имеете никакого права распоряжаться ее жизнью и указывать ей, что надо делать. Петр Иванович набрал воздуха в грудь, явно намереваясь выдать ей по первое число, но тут Лариса Викторовна опять как-то излишне ласково, на взгляд Катерины, погладила его по руке и спокойно проговорила, будто и не слышала вовсе его нахального заявления: — Милый, я зачем зашла-то, вот ведь — совсем из головы вылетело! Левушка там папеньку зовет. Без тебя отказывается и есть, и гулять. — Да? — слишком уж по-доброму (очень-очень подозрительно!) улыбнулся вдруг Петр Иванович. — Ну, что ж, пойду, посмотрю, как он там, проказник такой. Но и ты все-таки не задерживайся! Лариса кивнула и, приподнявшись на цыпочки, прикоснулась губами к его щеке. Катерину аж передернуло — какой ужас! — Непременно! — как ни в чем ни бывало отозвалась Лариса Викторовна. — Левушка у нас говорить начал, представляете? — повернулась она к Катерине, как только Петр Иванович вышел. — Такой забавный, весь в отца! — Как вы можете терпеть подобное обращение?! — тут же возмутилась Катерина. — А что такое? — захлопала глазами Лариса Викторовна. — Он же… помыкает вами самым бессовестным образом! Будто вы во всем обязаны его слушаться и не можете шагу без него ступить! — Ну, — пожала плечами Лариса, — это как посмотреть… — И с этим пора кончать, Лариса Викторовна! — решительным, не терпящим возражения тоном заявила Катерина. — Как это? — испуганно вздрогнула та. — Очень просто! Я вижу, что вовремя приехала, сначала-то я хотела просто попрощаться с вами, но теперь поняла: вас надо спасать! — От чего? — почему-то шепотом спросила Лариса. Вот уж точно, с кем поведешься, от того и наберешься. Очевидно, она тоже поглупела самым решительным образом, и оно не удивительно: рядом с Петром-то Ивановичем. — От этого ужасного человека, разумеется! — воскликнула Катерина. — Гляжу, он урок не усвоил должным образом и продолжает угнетать и издеваться над вами. — Да с чего вы взяли?! — А кто только что заявил, что вы его собственность? — кипятилась Катерина. — Кто нагрубил мне, потому что я попросила его выйти вон? — Ну, — развела руками Лариса Викторовна, — тут все дело в том, что у вас с Петень… с Петром Ивановичем очень уж натянутые отношения, и он, так скажем, просто перенервничал. Да и нрав вы его знаете не хуже меня: он вспыльчив, но, — она улыбнулась, — отходчив. В конце концов у каждого есть недостатки, я ведь тоже, знаете ли, не подарок. Да и вы, чего греха таить… — Ах, да не оправдывайте вы его, горбатого могила исправит! Я думала, что он возьмется за ум и изменится, а он все такой же. Думает, что хозяин всему, включая и вас! — Я его жена, Катенька, — мягко улыбнулась Лариса Викторовна, — а муж да жена — одно целое. А еще говорят, что если муж — голова, то жена — это шея. И потому… нам приходится искать компромиссы, так сказать, чтобы в итоге все вышло так, как и должно. — Полно, все это пустые отговорки, — махнула рукой Катерина. — Я вот что хочу сказать, Лариса Викторовна, я уезжаю в Европу. — Вот как? — Да. С труппой Нежинского театра. Я, знаете ли, подумываю выкупить его. — Театр?! — широко распахнула глаза Лариса Викторовна. — Именно. Я, знаете ли, решила, что нести свет и радость людям — благое дело. — Вы, помнится, говорили, что хотите медицину изучать. — Ах, это уже в прошлом! Кроме того, вам должно быть это хорошо известно, что искусство, истинное искусство, врачует не хуже лекаря. Я думаю, в моем театре будут ставить самые лучшие пьесы на злобу, так сказать, дня. Ну и о любви, разумеется, тоже, о предательстве. Нам будет рукоплескать столица! Да что там, столица — вся Европа! У меня остались кое-какие средства… от моего уже бывшего мужа. И теперь я намерена употребить их на столь важное дело. Очень надеюсь, что вы поддержите меня! — Я, — замялась Лариса Викторовна, — желаю вам всяческих успехов. — И поедете со мной! Решительным образом отказавшись от своей нынешней жизни в самом что ни на есть рабстве! А Петру Ивановичу урок будет, может быть, хоть так он его усвоит. За сына же не волнуйтесь. Он поедет с нами! — Никуда он не поедет! — Лариса взглянула на Катерину почти что со злобой и негодованием. На миг Катерине показалось, что она сделалась удивительнейшим образом похожа на своего муженька. — Как и я. Да и вообще, я не желаю больше выслушивать подобные глупости, извините уж меня, дорогая Катерина Степановна! Вам я желаю удачи в ваших начинаниях (раз отговаривать вас бессмысленно), но ежели вы на мою помощь и участие рассчитывали, то увы, обратились не по адресу. Катерина укоризненно покачала головой, но больше ничего не сказала. Тут, кажется, уже ничего не поправишь, решила она. 4. — Чего ей от тебя понадобилось? — спросил у Ларисы муж. Как только за Катериной закрылась дверь, Петр Иванович спустился вниз и нашел супругу свою в гостиной весьма озадаченной. Лариса Викторовна пожала плечами и взяла мужа за руку, заставляя присесть на диван рядом с собой. — Сказала, что заехала попрощаться. Она… уезжает на гастроли. — Куда? — Петр Иванович чуть не поперхнулся. — На какие, к чертям, гастроли еще? — Вроде бы она выкупила Нежинский театр, — растерянно взглянула на него Лариса Викторовна. — С глузду двинулась, что ли? — хмыкнул Петр Иванович. — Всегда подозревал, что она плохо кончит. На кой ляд ей сдался тот театр? — Нести людям счастье и радость, — припомнила Лариса Викторовна слова Катерины. — А, — протянул Петр Иванович, — ну-ну… Нехай, как говорится, несет (правда, пока она несет какую-то несусветную чушь), лишь бы подальше от нас. Очень надеюсь, что на сей раз она уехала с концами. И больше я ее не увижу, а то мне кажется иногда, никогда не отделаюсь, даже на похороны мои явится, дабы спеть и сплясать на радостях! — Петр Иванович! — укорила его Лариса. — Ну, что за речи, право? Скажите лучше, что там Лёвушка? — тепло улыбнулась она, решив сменить тему. Тем более, что в словах, сказанных ей Катериной Степановной послышались ей вдруг, она и сама не поняла, отчего, знакомые нотки. А любые воспоминания о том человеке вызывали в ней лишь дрожь и желание вовсе позабыть его, словно никогда его на свете не существовало. Впрочем, если теперь они и впрямь уедут куда подальше — тем лучше. — Все в порядке, — Петр Иванович обнял ее за плечи, — Галька с ним гулять ушла, хотя он решительно требовал свою маменьку. Сказали ему, конечно: занята маменька, но скоро придет. — Так может быть, пойдем? — взглянула ему в глаза Лариса. — И то правда, в саду-то диво, как хорошо, — согласился Петр Иванович. 5. — Теперь все здесь пойдет по-другому! — уверенно начала Катерина свою речь. Директор театра, теперь уже бывший (впрочем, Катерина милостиво предложила ему место своего помощника), режиссер и актеры, застыв в изумлении, смотрели на нее, как на диво. Ну, то есть, у некоторых на лицах явственно читалось: а что это за диво, и откуда оно такое взялось. — Прежде всего, — Катерина кивнула на запыленный тяжелый занавес, — это надо заменить! Что за кошмар? Закажите в столице новый. А покуда и вовсе обойдемся без занавеса. — Но как же можно?! — пискнула одна из актрис. — Очень даже можно, мадам… как вас там? — Мясоедова, — пропищала она и сделала Катерине книксен. — Так вот, мадам… — Между прочим, мадемуазель! — ее голос обрел вдруг твердость и зазвучал густо, певуче да так громко, что слышно его было, должно быть, и на последних рядах галерки. — Мадемуазель Мясоедова, — поправилась Катерина. — Мы снимем этот жуткий занавес, поставим все декорации на сцену и повесим плакат с названием спектакля. Чтобы зрители знали, что дают нынче вечером. — У нас декораций совсем мало, — вздохнул режиссер. — Денег в кассе нет, — поник головой директор. — Примы, кстати сказать, тоже нет у нас: Канатаходова больна, Яхонтова сбежала. — Замуж вышла, — поправила его Мясоедова с оттенком неприкрытой зависти в голосе. — За богача и мецената, между прочим! — Вот у него бы денег и попросить на декорации! — вставил высокий, видный блондин с выразительными карими глазами. — По знакомству, так сказать, помог бы лучшим друзьям своей жены. Тем более, таким, как я, — довольно ухмыльнулся он. — Поди да попроси! — съехидничал директор. — То-то я полюбуюсь, как оно у тебя получится. — Да уж, — кивнула Катерина, — у Петра Червинского зимой снега не выпросишь, не то что денег, да еще на декорации! — У кого, у кого? — часто заморгал блондин. — А… какое отношение… Погодите, так он — ее, Яхонтовой, то есть, муж?! — Доброго утречка, господин Задунайский! — ехидно улыбнулся режиссер. — Говорил вам, говорил! — бросайте пить да бегать за хористками, тогда будете в курсе всех дел. Он уезжал тут у нас на полгода за… ну, дела словом, нашлись неотлучные, вот и не в курсе, — объяснил он Катерине. Задунайский же отвернулся от них, схватившись почему-то за щеку. — Забудьте о них всех! — отрезала Катерина. — Они сами себе враги! И локти потом кусать станут, что не присоединились к нам. Теперь мы с вами возродим этот театр, и он станет самым модным во всей стране! Да и во всем мире тоже. Декорации же найдем. Но покамест будем обходиться без них, просто поставим на сцене таблички с надписями, это будет нашей находкой, ни у кого такого нет! То же самое и с костюмами! — Голые выходить будем, с табличками? — заинтересованно взглянул на нее Задунайский. — А это мысль, знаете ли, господин… Задунайский, если не ошибаюсь? — оглядела его с головы до ног Катерина. — Ну, голые — это, конечно, слишком смело, но… костюмы тоже надо ликвидировать. Вы должны единственно своей игрой пленять публику, а не внешним видом! — Что ж поделать-то, — поцеловал ей руку Задунайский, — коли природа нас не обидела? По платью встречают же. — Да провожают по уму! — строго взглянула на него Катерина. — Это не про Володеньку, — пробормотал директор, а режиссер с Мясоедовой гаденько захихикали. — Словом, будем строить новый театр! — воодушевленно продолжала Катерина. — Что до примы, то ею станет мадемуазель Мясоедова. Она для этого вполне годится. Ну а вы, — повернулась она к Задунайскому, — стало быть, премьером. — Да я и без того премьер! — гордо вскинул голову он. — Значит, при своем остаетесь. Что до репертуара, то мы непременно обсудим это в ближайшее время, возможно, нам придется нанять еще и драматурга. — На какие гроши?! — взмолился режиссер. — Подумаем! — отмахнулась Катерина. — Пока во всяком случае в деньгах необходимости нет. В остальном… у меня есть один знакомый. Думаю, не откажется стать меценатом и помочь нам. — Что ж вы раньше-то молчали, богиня?! — воскликнул Задунайский. — В таком случае я ради вас в одних подштанниках готов выступать! — Это твое прямое призвание, — не удержалась от сарказма Мясоедова. — Путаться со всякими… а потом убегать от них и их мужей в подштанниках. — Откуда я знал, что ухажер госпожи Любавиной такой ненормальный? — возмутился он. — Она же была ярой почитательницей моего таланта! Я верил в нее! Я хотел открыть миру новую звезду, звал ее к нам! Но тут вламывается этот медведь неотесанный и бросается на меня с топором. Насилу ушел, — вздохнул он, пожав плечами и глядя на Катерину с таким видом, будто ожидал от нее сочувствия. — Или взять хоть Яхонтову. Я для нее, можно сказать, из кожи вон лез, чтобы она блистала, как алмаз, на нашей сцене, а она!.. Неблагодарная. Да и этот ее… тоже хорош! Хоть представился бы, что ли, для начала, а так… Зачем руки-то распускать сразу, что я ему сделал? Я и знать его не знал! — и он вновь схватился за щеку. — Ну, вы квиты, — развела руками Мясоедова. — Ты язык распустил, а он руки. Кому ж понравится, твои бредни слушать! Вы бы тоже, Катерина Степановна, — повернулась она к новой владелице театра, — не особо обращали внимания на его слова, у Володеньки нашего язык, что помело. — Я скажу, когда мне ваш совет будет нужен, — гордо дернула головой Катерина. — Что ж, господа, все за работу! У нас очень, очень много дел. 6. — И куда мы теперь, прекрасная моя богиня? — спросил Задунайский, помогая ей сесть в карету. — Я попробую раздобыть денег на декорации и костюмы. Новые формы, это хорошо, но… директор прав, публика может не понять. Так что мне надобно съездить в Польшу. Там у меня есть знакомый. А если не получится, то тогда попросим у Киевской моей подруги, она уж точно не откажет. — О, так это же прекрасно! — лучезарно улыбнулся ей Нежинский премьер. — Позвольте же сопровождать вас, о, прекрасная Катрин! В дороге ведь такую хрупкую и нежную даму может подстерегать любая опасность, но в обществе отважного мужчины она может ехать смело и ничего не бояться! — Если вас не затруднит, господин Задунайский, — милостиво разрешила Катерина. Все же… он прав, как ни крути. А кроме того, его общество развлечет ее. Он забавный. И такой милый! Да еще талантлив, как говорят. Что еще нужно? — В конце концов, — призналась она ему, — именно вы открыли мне глаза. Тогда, помните, когда мы вместе добирались до Нежина? Вы так вдохновенно рассказывали о театре, что я вспомнила вдруг, как когда-то давно, еще девчонкой мечтала попасть на сцену. Анна Львовна, крестная моя покойная, учителей мне выписывала, и они, помнится, говорили, что я украсила бы и Парижскую сцену. — И это правда! — пылко воскликнул Задунайский. — Вы не раскаетесь, моя богиня! — Задунайский вновь поцеловал ей руку. — Трогай давай! — тут же крикнул он кучеру. — Нас, меня и Катрин, ждет долгая дорога, а мне так много надобно рассказать ей! В частности же о том, что она — самая прекрасная из женщин, которых я встречал на своем пути. А я уж повстречал их немало, поверьте мне! — кивнул он, подобострастно заглядывая Катерине в глаза. — Помню вот, как-то раз, когда я еще в Петербурге жил… Вы не бывали там? Ах, вы бы только знали, любезная моя Екатерина Степановна…