Потерянные

             В Дорчестере никому не было дела до твоих умений и навыков, — если дело, конечно, не касалось незаконных вещей, — кроме умения держать рот на замке. Закрытым, значит. Все соседи и жители других приходов всегда выглядели угрюмо и недружелюбно. Расти в таком месте непросто. Извечный холод, царящее вечность над всем и каждым одиночество и несчастные, даже угрюмые лица вокруг взращивают в каждом бесконечную тоску. Отсутствие работы, — завод и фабрику тут закрыли давным-давно, — как следствие, нехватка денег, унылый пейзаж за окном и всемирная тенденция к учащению случаев возникновения депрессии действительно превращали людей в одиночек. Пока я не вырвалась из места, в котором родилась, думала, что Дорчестер — как и все подобные ему местечки, — остался далеко позади. Но и в Гарварде, куда мне хватило невероятной удачи поступить, царила такая атмосфера, даже несмотря на то, что мы все там были одной возрастной категории. Конечно, она размазывалась проблесками успехов в учёбе, шумными студенческими вечеринками и первыми серьезными романами, но никуда не исчезала.       Вселенской удачи мне хватило и на то, чтобы Гарвард окончить. Хорошие характеристики и весьма нахальное рвение проложили мне путь в редакцию известного журнала в Бостоне, где после стажировки без лишних размышлений меня приняли в штат.       Но вместо того, чтобы каждое утро смотреть из окна съемной квартиры на не стихающий город, я уже третий месяц снова пялюсь на подчеркнуто-отстраненную серость всегда спящего городка. Моего родного городка.       Здесь ничего не изменилось, разве что знакомых лиц становилось все меньше: кое-кто старел — кто от тоски, кто от выпивки, кто от наркоты, — до неузнаваемости, а кое-кто никогда бы мне уже и не повстречался на пути в местный ларек. Осознавать, что добрая половина людей, окружавших тебя от самого рождения до совершеннолетия, находятся на два метра под землей, непросто. Даже если эта самая добрая половина людей никем тебе никогда и не являлась.       Хуже всего — понимать, что такое может случиться не только с чужими.       Мать надрывно кашляет за стеной своей комнаты — по ощущениям, расцарапывает этим колючим кашлем себе все легкие, — ну, или то, что от них осталось. А я жмурюсь, застыв с зажатыми в ладонях оборками штор, которые только распахнула, чтобы не дать себе вздохнуть так, что это повлечет за собой неукротимые рыдания.       Я словно белка, сунутая жестокой детской рукой в беговое колесо и запертая в нем. Мои дни похожи один на другой. Я обременена работой, за которой вынуждена большую часть суток торчать за ноутбуком, обременена уходом за домом, его комнатами и участком. И уходом за матерью, конечно, тоже. Как бы ужасно это ни звучало. У нас не было ни отца, ни теть и дядь. Мы были одни на целом свете, и меня некому было заменить у ее постели, некому, кроме меня, было везти ее в больницу, кормить, помогать ей мыться и одеваться, а еще следить за тем, чтобы чертова куча таблеток из чертовой кучи баночек была выпита строго по часам.       У меня все чаще возникало ощущение, что где-то, в какой-то момент времени я потеряла часть себя. Я чувствовала, что раскалываюсь на части. Что в один момент ненароком могу рассыпаться и навсегда исчезнуть.       Мне даже не с кем было поговорить. Не с кем было просто делить задушенное молчание.       Наверное, именно поэтому мне приглянулся Боб. Мы как-то странно оказались рядом.       Мы жили в одном приходе, св. Терезы. Я помню его со времен своего детства, но сейчас он совсем другой. Он мужчина, высокий и широкоплечий, весь крепкий и... надежный, пусть лицо при всей внушительности фигуры у него оставалось по-детски мягким и непосредственным. Даже можно сказать, добрым. Хотя у него всегда был осторожный взгляд. Не как у хищника, выслеживавшего жертву. А как у собаки, которая рассматривает, обнюхивает со всех сторон, решая, можно ли тебе доверять. Довериться. У Боба были именно такие глаза, собачьи: осторожные, влажные и грустные.       Ему, наверное, лет тридцать. Может, чуть больше. И он был таким же одиноким, как и все в этом богом забытом месте. Хотя нет. Он был еще более одинок, потому что он в действительности один. Он схоронил мать с отцом, не имел друзей и, кажется, не старался их завести, и подружки у него тоже не наблюдалось.       Дом Сагиновски находился через два дома от нашего, на другой стороне улицы. Было приятно видеть светящиеся теплым ламповым светом окна его дома, в котором он жил теперь в одиночестве. Я тащилась из церкви, куда одним вечером по жалобной просьбе мамы пошла на службу. «Помолись и попроси у Бога помощи». Будто действительно поможет. Ей было тяжело вставать с постели, не то, что выдерживать путь туда и обратно, так что я уложила ее спать и действительно поперлась в собор. А обратный путь растягивала как можно дольше, не желая оказываться в тихом доме так скоро.       Боб подошел незаметно, сбоку, держась от меня на расстоянии, но я все равно испугалась и даже затравленно выдохнула белый пар. Мужчина поспешил извиниться.       — Хотел поинтересоваться, как миссис Коллинз.       А что я могла сказать? Правду бы не смогла вытолкнуть из горла, а потому просто помотала головой, потупив взгляд. «Никак». Тот немного помолчал, ступая со мной шаг в шаг, а потом неожиданно спросил:       — А ты как, Лорен?       И что я могла сказать на это? Глаза сразу же застлали слезы, показавшиеся слишком горячими в вечернем холоде, и я бы ей богу расплакалась, если бы негромкий, хриплый и участливый голос Боба не зазвучал снова.       — Приходи в «Кузен Марв», если... захочешь, — наверное, он хотел сказать: «...не побоишься», но выбрал более тактичный вариант. — Ты совсем одна...       Придя домой, провожаемая взглядом с другой стороны улицы, ожидавшего, как я закрою входную дверь, и первым делом проверяя маму, я параллельно думала, как, наверное, мой молчаливый тихий сосед одинок сам, раз распознал во мне все признаки неприкаянного метания. И убедилась в этом окончательно, когда, спустя день, сидела на высоком барном стуле в «Кузен Марв». Сам Марв шастал черт знает где, я не видела этого толстяка за весь вечер, а может, просто не замечала.       В зале не больше человек десяти. Какая-то женщина с книгой, помятая и с мешками под сухими глазами, занимала дальний стол; пара друзей, иногда взрывающаяся смехом; пара друзей, почти не беседующих и разбавляющих тишину между собой стуком стаканов; я. Я даже усмехнулась. Вот ведь, наверное, интересная картина со стороны.       Боб налил мне что-то на свое усмотрение, и я цедила из широкого стакана это «что-то» весь вечер. А мой сосед не мог даже связать пары предложений. Вероятно, сказывается его одиночество. Так что мы почти не говорили, но от его вида становилось... легче. В свете больших ламп у стойки, теплом, немного отдающим желтым, его лицо казалось спокойным и даже красивым. Я рассматривала его, не скрываясь, а он робел задержать свой взгляд на мне, хотя я видела, что ему тоже интересно.       Я не знала, чем он живет. Я и раньше-то с ним не общалась — куда там, сосед старше меня лет на десять. Но теперь-то все иначе. Он превратился в мужчину, красивого и располагающего к себе, но не умевшего этим пользоваться. Он не тот паренек со смазливой мордашкой, держащийся особняком. Он ведь не просто работает в баре?..       Тут меня как осенило. Я даже выпрямилась, переставая полулежать на локтях на краю стойки. Внезапно выпитое на языке стало отдавать горечью, а не терпкой сладостью, как прежде. Тучной горой в этот момент из служебного хода пролез Марв, и я затравленно остановила на нем взгляд. Почему же я не сразу подумала?       Наверняка, это был общак. Конечно, был. Бар-общак, державшийся на двух кузенах, из которых ни один не сдаст другого. Ну, по крайней мере, младший бы точно не стал.       Я как-то некстати начала думать, на что способен человек, имеющий такой спокойный вид...       Боже, ну зачем? Зачем я начала ещё и об этом размышлять? Откуда мне знать, может, в подвале собственного дома он до поры-времени хранит труп какого-нибудь отморозка, чтобы потом в ночи выбросить его в воды быстрой реки?       Сил притворяться и не пялиться в открытую я в себе не нашла, а потому просто натянула пальто, в котором было холодно в этих краях, и стала доставать купюры. Я не знала, сколько с меня, но десятки должно хватить?       — Нет. Нет-нет, — послышался суетливый голос Боба, и я отсчитала ещё пять долларов. — Лорен, это за счет заведения.       — Я заплачу.       — Конечно, пусть платит. Марв не богач, чтобы угощать всех девчонок, которые тебе понравятся, — послышался насмешливый, но жесткий бас Марва. Я снова глянула на него исподлобья.       — Нет, Лорен. Я сам заплачу. Я хотел тебя угостить.       Я только покачала головой, упрямо избегая смотреть ему в глаза.       — Этого хватит?       — Боб, она ж сама хочет.       Застегивалась я на ходу. Дни здесь были холодными, но ночи — еще холоднее. На небе в такую погоду отчётливо были видны яркие отблески далеких звезд, но мне не было до них никакого дела сейчас: только бросила на них мимолетный взгляд. Шорох редких, мелких снежинок и асфальта под подошвами ботинок приближал меня к дому, а я все прислушивалась ко всему вокруг. Казалось, что на всей улице я была не одна, и я постоянно оборачивалась, ускоряя шаг и предвкушая запах родного дома, а потому по крыльцу я почти вбежала и успокоилась только тогда, когда прислонилась к входной двери с внутренней стороны.       Судорожный стук сердца не давал мне спать всю ночь. Я больше двух раз заходила к матери проверять, как она спит, а утром чувствовала себя не на своем месте. Решение заняться домашними делами свалилось на меня, как спасение. За уборкой, стиркой и готовкой я потеряла счет времени и вытеснила из головы все ненужное. Мама только удивлялась:       — Что это с тобой?       А я не могла взглянуть на нее без улыбки, в первую очередь — на свою глупость. Ну как я могла подумать... такое? Будто бы мой молчаливый сосед Боб замочил какого-то придурка и хранит его труп, пока не представится удобный случай его слить. Ведь смешно! Мое гуманитарное образование и работа редактором в журнале последние полтора года так изменили склад моего ума, что воображение, иногда приходившееся не к месту, занимало всю мою голову. К тому же, я была подавлена эмоционально и немного пьяна.       Но одно я знала точно — бар толстяка Марва действительно был общаком. Не мог не быть. Сам пожилой толстяк, у которого, как в подростковые годы говорила мне мама, когда-то была своя собственная «банда», конечно, не смог бы защитить так называемые инвестиции, и именно этим там и занимался Боб. Наверняка. Все складывалось в идеальную картинку.       К вечеру я совсем расслабилась, сделала матери массаж, заварила травяной чай, отмерила, как всегда, проверяя дважды, таблетки из баночек и засела за новый материал, который мне прислали по почте. Стук по входной двери я не сразу расслышала и встрепенулась только когда увидела силуэт матери, осторожно бредущей в холл.       — Мама, ну куда ты? Я открою, — я резко дернула дверь на себя, схватившись за ручку сразу, как только подбежала, и застыла на месте.       — Здравствуй, Боб.       Мама оказалась куда оживленней меня и этично отвечала на вопросы о собственном самочувствии. Я видела, как усердно в этот момент она прятала в рукава объемного шерстяного кардигана дрожащие ладони, и улавливала в ее голосе высокую, смахивающую на позитивную, нотку — фальшивую, как и мое самомнение об имеющемся у меня таланте писателя.       — Я... Лорен, ты вчера оставила слишком много, — купюры, зажатые в мужских пальцах, аккуратные и гладкие, а не смятые в небрежности, протянулись ко мне с тихим шелестом, но это не вызвало во мне никаких эмоций.       — Здесь холодно, мама, иди, присядь. Я не знала, сколько стоил тот бурбон. А ты мне так и не сказал.       Наверное, я не должна была говорить это так. Но стыдно мне не было. Я не напрашивалась в бар на бесплатную выпивку, я не ждала халявного подгона от участливого соседа, так с чего бы мне позволять ему платить за себя?       Боб растерялся. Его светлые глаза, слишком мягкие для жителя нашего города, застыли. Он не понимал, что ему говорить, или, что вероятнее, не знал, как реагировать на такую меня. Я тихо вздохнула:       — Так сколько стоил бурбон?       — Десять. Только десять.       Я кивнула с видом знатока.       — Хорошо. Я оставила тридцать. Значит, я зайду к тебе ещё два раза. В смысле, за бурбоном. В бар.       Немного подумав, мужчина опустил взгляд на купюры и, утвердительно качнув головой, сунул их в карман куртки. Он потоптался на месте, наверное, не желая уходить. Или мне так казалось, потому что я сама не хотела, чтобы он уходил.       — Так ты не идешь в церковь?       — Нет, — покачала я головой, — нет. Я не хожу в церкви.       — Но в прошлый раз ты там была.       — Мама попросила. А так... Это не по мне. А ты ходишь каждый день, да?       — Да. Я как раз и подумал... не идешь ли и ты тоже. И мы бы могли пойти вместе.       — Могли бы. Но я не иду.       Но зато в бар на следующий день я пошла. И пошла еще через день. Вечер был удивительно уныл — даже среди всех других вечеров за последние пару месяцев. Я чувствовала себя странно. Мама выпила лекарства и легла спать, я отправила статью, приготовила поесть и вырвала для себя пару часов, но отчего-то душа была не на месте. Меня лихорадило неизвестно что, а я продолжала сидеть на барном стуле и смотреть, как плещется в покачиваемом мной стакане насыщенная оранжевая жидкость. Здесь приятно пахло. Полки за барной стойкой, на которых стояли всякие мелочи, блестели лакированной поверхностью от света и отсутствия пыли. В зале появилось первое рождественское украшение — разноцветная гирлянда на одной стене. Это вызвало легкую улыбку. Мне представилось, как Боб приводит это место в порядок, как вытирает пыль и вытряхивает развешенные кое-где шарфы каких-то спортивных команд, как устанавливает на стене гирлянду и распаковывает коробки с другой атрибутикой праздника.       — Ты же делаешь это сам? Сам повесил гирлянду?       Боб кивнул.       — С ней что-то не так? Криво висит, да?       — Нет, — я улыбнулась шире, — все хорошо. Я просто поинтересовалась. Вспомнила, как ваш дом самым первым наряжался к Рождеству.       Это действительно было так. Дом Сагиновски волшебно светился разноцветными огоньками из окон за недели две-три до Рождества. У нашей достаточно бедной семьи не было средств содержать подобные гирлянды ночами напролет включенными, и я помню, как сильно ждала двадцать пятое декабря, чтобы проторчать всю ночь у рябящей всеми цветами радуги небольшой облезшей елки.       — Марв говорит, еще рано. Я развешиваю по чуть-чуть.       — А Марв хоть что-то делает здесь? — ляпнула, не подумав. Но слова забирать назад не собиралась. Все знают — всю работу по бару выполняет Боб, хотя его кузену не помешало бы и самому включаться в процесс, может, это помогло бы ему похудеть.       Боб пронзал меня исподлобья в тусклом помещении ставшим темным взглядом. Он не был на меня зол, но почему он так на меня смотрел? Может, был удивлен, учитывая, что вчера я не говорила ему ничего, кроме слов приветствия и прощания. Было немного неловко, но занимать далекие от стойки столики я не решалась, а так, подойди ко мне какой-нибудь тип и позволь он себе лишнее, выручка в лице Боба была бы кстати.       Он провожал меня до дома, изучая взглядом мой профиль, думая, что я не замечаю. Он не осмеливался даже подойти ко мне так, чтобы хотя бы коснуться плечом плеча. Его поведение напоминало поведение подростка, который боится быть активным и резким, но не может устоять от соблазна смотреть. Я находила это трепетным и трогательным. И ужасно грустным. Боб вел себя так не из-за неуверенности, хотя она в нем тоже присутствовала. Он вел себя так из-за того, что долго был один. Наверное, всю свою жизнь. И теперь он боялся спугнуть, потому что, вероятно, породил внутри себя какую-то надежду на близость с другими людьми. По сути, даже его кузен, являющийся для него семьей, фактически был с ним, как с чужим. Трудно представить, какого это — изо дня в день засыпать и просыпаться в пустом доме, не разговаривать о насущном и о духовном, не делиться переживаниями или успехами. Не иметь возможности быть собой.       Я бы не хотела называть жалостью то, что в этот момент почувствовала к Бобу, хотя, вероятно, это была именно она. Все, что я о нем помнила и знала, не показывало его плохим человеком. Возможно, он был даже больше, чем неплохим, и я не могла понять, почему он так одинок.       Он не был женат. Это я знаю точно. При всей своей внешней привлекательности он остался обделён женским вниманием и потому не знал, как вести себя с девушкой. Со мной.       Я убеждалась в этом все последующие недели. Мама зазывала его к нам на ужин, я приходила в бар, даже помогала крепить к потолку большие снежинки, которые сама же принесла в качестве обязательного декора. Я пыталась растормошить его и поговорить с ним, хотя, по сути, нам было не о чем говорить. Но, наверное, это было самое главное. Нас не связывала семья или общий быт, нас не связывала работа, и мы оба не были сторонниками какой-либо политики. А значит, наш разговор мог быть самым настоящим из всех возможных. Он не касался бы из раза в раз профессиональных моментов, как бывает с коллегами, что случалось со мной и моими так называемыми друзьями из редакции; мы не могли обсуждать нужный дому ремонт и загружать друг друга претензиями. Наверное, мне хотелось от него именно искренности и готовности поддержать. И мы могли иногда почти не разговаривать, но это не отпугивало меня от него, не умаляло во мне интереса к его жизни. К нему самому.       За все то время, что я жила в Дорчестере после переезда к болеющей матери, я впервые начала чувствовать себя живой. Теперь у меня были не только постоянные заботы о маме, доме, больнице и страховке, которую постоянно надо было продлевать. Теперь у меня была я сама. Снова. У меня было время побыть собой и почувствовать себя нужной кому-то другому не из безнадеги. Потому что, даже несмотря на тотальное, беспросветное одиночество, Боб относился ко мне с теплом и вниманием не от ощущения безнадежности. Я не была для него единственным возможным вариантом. Я ему нравилась.       Это было видно в его глазах и улыбке, то и дело мелькающей на полных губах, чувствовалось в хрипотце его участливого голоса. Я не помню, когда в последний раз видела подобное в свой адрес. В школьные годы ни с кем отношений у меня не складывалось, да я и сама этого избегала, корпя над учебниками ради самой возможности поступить в университет. В студенческие годы я также не была настроена на романтический лад: повстречалась с парой-тройкой парней, но полностью была погружена только лишь в лекции и проекты, которые и позволили мне пробиться в издательство журнала. Затем необходимость в постоянной паре отпала. Ненормированный график и работа даже в глубокую ночь отбивали всякое желание тратить силы еще и на парня, к тому же, отношения интимного характера у меня были с нашим внештатным фотографом. Все ключевые аспекты жизни имели возможность быть удовлетворенными, и я не обращала внимания на возможность создания семьи, духовную близость или на еще что-то подобное. Но, глядя на Боба, в один день я поняла — ключевой аспект жизни как раз и состоял в этой самой духовной близости с кем-то.       Дни сменяли друг друга гораздо быстрее, чем мне казалось раньше, и приблизилось Рождество. Матери становилось хуже, а я злилась на сраную кучу баночек таблеток, которые не помогали никак. Накануне лечащий врач сказал мне, что исход не будет благоприятным, и я проплакала в больничном туалете с десять минут, пока не заставила себя успокоиться ради ожидающей меня матери.       Я говорила ей, что все будет хорошо, и пыталась нежно улыбаться, но ее уставшие и потускневшие глаза говорили мне в ответ, что она знает правду и только делает вид, что верит мне. Это было ужасно. Мы, самые близкие друг другу на всем свете люди, нагло продолжали жить во лжи, даже не стараясь получше ее замаскировать. А самое ужасное было то, что я не могла ничем помочь.       Шатаясь из магазинчика в магазинчик в попытках развеяться, я как-то наткнулась на фарфоровую статуэтку ангелочка. И сразу вспомнила о Бобе. Он так усердно ходит в церковь, почти не пропуская ни одного дня, что я подумала, будто эта фигурка будет для него хорошим подарком. А потом, в рождественскую ночь, с обернутой в блестящую упаковочную бумагу коробочкой я прибежала к его дому и громко-громко постучала. Почему я ждала ночи, если праздничный ужин мы с мамой закончили еще в семь? Я даже не подумала о том, что он мог уже спать, а просто нагло затарабанила в дверь.       Но он не спал. И это было хорошо. Он обрадовался, когда увидел меня. И это тоже было хорошо. Принял подарок и предложил пива, а я смотрела, как в тусклой комнате бегали разноцветные отсветы от развешенных гирлянд.       Там, за стенами и окнами теплого дома, разливалась темная и холодная пустота, густая и навевающая по-детски искренний страх одиночества, подкрадывающаяся ближе всего именно ночами и завладевающая всеми уязвимыми вещами, которые только есть в душе, и возводящая их в абсолют.       Его лицо было расслабленным и умиротворенным. Такого я у него еще не видела. В этот момент он показался мне особенно красивым, и я не постеснялась об этом сказать. Потому что хотелось, чтобы он это знал.       Он был смущен и несколько растерян, ему понадобилось время приблизить ко мне лицо и остановиться в нескольких сантиметрах. Он даже тогда оставлял решение за мной.       Мы оба были словно чужими всему белому свету. Были потеряны для себя и для других и скитались по темени дебрей с той лишь разницей, что я была неприкаянным странником своей запутавшейся души только последние полгода, а Боб — всю свою жизнь.       Полные мягкие губы целовали невесомо и осторожно, и я задыхалась от этой ласки. Большие широкие ладони ощущались не грубее и не тяжелее легкого перышка, я боялась закрыть глаза, чтобы не потеряться в этих прикосновениях. Чтобы не потерять его. Мы, оба потерянные и несчастные, нашлись для себя, нашлись друг для друга и на эту ночь обрели покой и равновесие. У Боба скрипучая кровать, но я почти не улавливала раздражающий звук. Я отчетливо слышала только стук своего сердца, бившегося где-то в горле, и его тяжелое дыхание, опалявшего мне щеки и ресницы.       Я знала, — в этот момент поняла так отчетливо, что все мои догадки оказались верны, — что Боб умел быть жестким и жестоким с теми, с кем это было нужно. Я знала, что он вполне мог делать ужасные вещи, от которых старался убежать, и потому ходил о них молчать в пристанище бога. Но все это не имело значения. Несмотря на все это, Боб не был плохим человеком. Он не был человеком, который не заслуживал бы лучшего.       Я смотрела в его глаза и видела в них... все. Казалось, я даже могла различать очертания нежности между нами — настолько она была в тот миг настоящей. Он так много чего в этот момент проживал, а я умирала в его руках от ярких эмоций.       Мне никогда не было так хорошо. Я бы и не подумала, что близость между людьми может быть такой. Всеобъемлющей, утоляющей любую боль, способной утихомирить все переживания. Мы дарили друг другу спокойствие всю ночь, и в конце я все-таки заплакала, позволив слезам облегчения прокатиться по щекам и смешаться с капавшими на мое лицо с висков мужчины капельками пота.       Через три дня мама умерла. На следующий день после ее похорон я уехала в Бостон. С самого утра, продираясь через город так, словно украла что-то. Мне хотелось верить, что я ничего не забрала с собой.       Что сердце Боба Сагиновски осталось при нем же.       Я знала, что Боб не будет зол на меня. Он просто не может так. И его сердце не зачерствело бы от умершей надежды. Главное, чтобы оно оставалось с ним.       Я старалась не думать о нем. Это ни к чему. Мы не подходим друг другу. Боб никогда не уедет из Дорчестера и не сможет начать жизнь здесь, в Бостоне. А я не смогу бросить любимую работу и Бостон и вернуться в нелюбимый Дорчестер. Все было обречено, не успев толком зародиться, и я это знала с самого начала, но я жалею, наверное, только о том, что могла дать ему чуть больше надежды, чем было безопасно.       И уж точно я не жалела о том, что той рождественской ночью подарила ему возможность почувствовать себя не одиноким и по-настоящему живым. Что впервые за много-много лет он смог в чернильной темноте ночи ощутить то же, что ощущают другие люди, прячущиеся за стенами и окнами своих домов в объятиях друг друга. Близость. Иную, далекую от пошлости. Ту, которую он все это время искал.       Я знала, что не вернусь домой никогда больше. Я научилась верить, что не забирала из Дорчестера ничего, кроме своего чемодана. Но в другое я так и не научилась верить, и это заставляло меня иногда плакать.       Что, кроме всего прочего, той рождественской ночью я не подарила Бобу себя.