Aftereffects of death

Куникида в ужасе от Дазая Осаму. Не потому, конечно, что он лично что-то ему сделал — Дазай никогда не ранил его ни словом, ни делом. Насколько Куникиде известно, он ни разу и не намеревался, однако его эмоции хорошо сокрыты под обезоруживающей, пустой улыбкой и тусклыми карими глазами. Куникида боится Дазая, ибо его появление знаменует чью-то гибель. Несмотря на то, что смерть не грозила ему самому, он никогда не оставался к ней равнодушным. Его весьма заботят существа слишком хрупкие, чтобы прожить даже столетие. Не в его силах было как-то повлиять на это, оставалось лишь наблюдать. Мужчина полагает, от чего, конечно, легче не становится, что причиной появления Дазая давным-давно послужил его припадок неконтролируемого отчаяния и голода, к которому и по сей день вампир питает отвращение, желая от него избавиться — вырвать из груди, как тошнотворную гнилую опухоль. Во что бы он не вонзал клыки с тех пор, всё имело её вкус, только её и ничей больше — от этого становилось мерзко. Он бежит от этого что есть мочи, пока не выдохнется совсем. Пока не объявится Дазай. — Что ты здесь делаешь… — голос Куникиды срывается, он смотрит на жнеца сквозь пальцы так, как смотрит раненное, перепуганное животное. — Что тебе нужно? Приход Дазая ничем не отличается от предыдущих: словно из-под земли, без предупреждения. Подол его длинной, темно-пурпурной мантии развевается с каждым шагом, будто треплемый легким ветерком, которого на самом деле нет. В лунном свете, пробивающемся сквозь ветви деревьев высоко вверху, поблескивает серп. — Долг зовет, — с учтивой улыбкой отвечает он. — В иные разы меня не встретить. — Здесь никого нет! — Куникида рявкает в неистовстве. — Никого! Я об этом позаботился! Только я и никого больше! — Точно, — Дазай пристально глядит на него. — Поэтому я и здесь. Вампир изумленно смотрит в ответ. Его руки дрожат. Перед глазами плывет сильнее. Ох, наконец-то…в конечном счете он сможет искупить свои грехи за сотни лет, исполненных самобичевания, избавиться от ноши столь греховного и эгоистичного существования. Все его тело кричало, но он думал, что вряд ли из-за этого. Может потому, как хорошо знакомо было и то, и другое? Дазай стоит прямо перед ним в этот миг. Опускается на колени и откладывает в сторону оружие. Руки тянутся к собственной шее, оттягивают бинты, что лентами разворачиваются в ладонях. Куникида распахивает алые глаза шире и сердце пропускает удар, бьётся быстрее, когда он видит исполосованную шрамами плоть — бледную и податливую. — Эгоистично с моей стороны, да и против правил, но я не могу позволить тебе умереть. — Не надо, — тяжело выдыхает Куникида. — Если ты отказываешься кусать людей, то вкусить крови того, кто, чисто теоретически, неживой, не особо противоречит твоим принципам, не так ли? «Не в этом дело» — хочет сказать Куникида. Беда в том, что при возможности он вгрызается в жертву как безрассудное животное, высасывая аж до самого естества. Нет ничего ужаснее, чем отобрать чью-то жизнь, какой бы незначительной она ни была. Но… Вот Дазай совсем рядом. Его пальцы вплетаются в распущенные волосы, направляют Куникиду к изгибу чужой шеи. Мужчина цепляется за мантию жнеца, сам не зная, чего хочет — сдержаться или податься ближе. Он знает только то, что проклинает имя Дазая, когда вонзает клыки глубоко в его кожу в поисках жгучей алой жидкости. — Ты должен жить дальше, Куникида. Иначе я больше не смогу тебя увидеть, — Дазай не препятствует ему, поглаживая по голове с той нежностью, какой он попросту недостоин.