Правила сечения

В последний день ноября выпал снег. Мощёные улочки замело — люди, которым не повезло задержаться в городе, возвращались домой уже по темноте, сетуя на непогоду и разбушевавшийся ветер, но он, свистя и завывая среди каменных домов, стучался в каждую дверь, принося с собой знакомую мелодию. Кэйе, кажется, исполнилось семнадцать. В первый день декабря метель утихла, унесла за собой снежные вихри — и вдруг, словно в мимолетном озарении, он вспомнил, что ему уже двадцать, а беззаботная юность осталась где-то позади. Капитан кавалерии. Принц проклятого богами королевства. Предатель. Убийца. В день рождения казалось, что нескольких — самых ужасных — лет в его жизни вообще не существовало. Наивность! Вот они, подтверждения благородных намерений, разбитые не в осколки — в мельчайшую пыль… Письма. Письма, заполонившие весь стол — валяющиеся и рядом, и под ним, и даже в другом конце несчастной, крохотной каморки; письма, что нашептал ему голос — голос ветра, голос знакомого человека, голос, которого иногда так сильно не хватало. — Вспоминай, — тихо говорил он на ухо, нежно шептал, позволяя заметить привычную твёрдость в тоне, — вспоминай, Кай. Полузабытое детское прозвище. Как мило. — О чём? Перо не слушается дрожащих рук — ни одной, ни второй, сколько не мнись, сколько не перекладывай, сколько не старайся. Это занятие — бесполезная трата времени. У Кэйи его и без того не осталось. Но он, бережно выводя на бумаге новые и новые слова, не слушает разум — слушает лишь полузабытый голос Дилюка. — О том, какой сегодня день. Это не то, о чём Кэйа хочет помнить. Это то, чему нет места в его сердце и памяти — просто потому, что он не заслуживает таких почестей. — Нет. Дилюк, живущий в его сердце — совсем не тот человек, которого Кэйа знает сейчас; скорее, это тот, кого он знал когда-то — тот, кем он дорожил больше всего на свете. — Врёшь, — по-доброму смеётся голос, и Кэйа, бросая перо на стол, испуганно вздрагивает. Он медленно сходит с ума. Постепенно приближается к пропасти, бежит к ней, не оглядываясь — бежит за тем, кого так сильно не хотел терять. Но потерял в реальности. — Ты не сможешь, — продолжает голос, и Кэйа, изображая непонимание, смотрит на смятую бумагу. — Ты ведь прекрасно знаешь, о чём я, Кай. Он не верит. Не хочет верить в то, что поддаётся собственной слабости. Неотправленные письма так и остаются лежать разбросанными по комнате — покрываются пылью, желтеют, мнутся. Кэйа помнит, что сам отрёкся от них — бесчестно, не соблюдая ненужных правил. Он, кажется, пишет о разном — и каждый раз ненавидит себя за то, что никогда не сможет заговорить об этом вслух. В каждом незапечатанном конверте — одно-единственное слово. Слово, за которое так же хочется извиниться, слово, из-за которого однажды разрушилась жизнь; слово, которого до сих пор не хватает обоим — и Кэйа, боясь произнести его, пишет, выводит слоги аккуратным, плавным почерком. — Прости. — Ты же знаешь, что уже простил, — доверительным тоном сообщает голос, втираясь в доверие, заставляя отвергнуть реальность. Ту реальность, где настоящий Дилюк никогда не простит Кэйю.