Банальность зла (banality of evil)

***

      День, когда кого-то помещают в соседнюю камеру рядом с Леди Наган — скучный. Это не говорит о многом; каждый день здесь, в Тартаре, скучный. Наблюдать за транспортировкой нового заключенного по коридорам самое интересное, что произошло здесь за недели.       Она наблюдает за процессией через маленькое окошко. Новый заключённый, кажется, находится под воздействием снотворного и привязан к тележке под огромным брезентовым полотном. Это было обычной процедурой. Что и было необычным, так это размеры преступника и огромный черный хвост, растущий откуда-то снизу и волокущийся по полу. Она была готова поспорить на всё, что у неё есть что поймать кого-то такого размера было не просто.       Но он пойман и сейчас в Тартаре, прямо как и она. Бедняга. На сколько бы серьёзные у него ни были преступления, никто не заслуживает быть в Тартаре.

***

      Она узнаёт, что седативные препараты перестают действовать, когда сокамерник начинает кричать.       Это обычное явление, когда кто-то прибывает в Тартар. Крик отличается от обычных тем… как по-звериному он звучит.       Её сокамерник рычит и воет, сотрясая стены. Звук череды выстрелов сотрясает воздух. Проходят минуты, прежде чем вой окончательно стихает. «Мертв» — думает она в первый раз, когда это случилось. Или, по крайней мере, был мертв, поправляет она, когда цикл повторяется ещё два раза.       Но теперь, после десятков повторений — ста шестидесяти двух, если быть точным, и кто может обвинить ее в том, что она считает, когда здесь больше нечего делать — она может только заключить, что у ее нового сокамерника должна быть какая-то причуда пассивной регенерации, и что он, должно быть, сумасшедший. Нет другой причины для таких бессмысленных, повторяющихся призывов к еще большей боли, верно?       Наступает тишина на несколько секунд. «Если бы здесь были часы или любой другой способ отслеживать время.» Она тупо подсчитывает количество вспышек флуоресцентных ламп снаружи, которые никогда не выключаются. Один… Два… Три… Четыре…       Он снова начинает выть. Пол вибрирует под ее ногами от силы его ударов о стену. Снова звучит череда выстрелов.       Не в первый раз леди Наган желает, чтобы звукоизоляция между камерами была такой же хорошей, как рекламируется. По крайней мере, так она сможет немного поспать.       Любая жалость, которую она могла испытывать к своему новому сокамернику, испарилась после трех неудачных попыток заснуть.

***

      Похоже, что проходят дни с тех пор, как сокамерник начинает затихать.       Во-первых, системы безопасности перестают стрелять в нового заключенного каждый раз, когда тот поднимает шум. Возможно, они осознали безумие нового заключенного. Стрельба по нему не заставит его перестать выть. Это только потратит пули, которые можно было бы использовать в другом месте.       После этого следует долгий период непрерывного воя, метания, рычания и скрежета. Иногда он тише, иногда громче. Несколько раз это звучит как плач. Но в конце концов новый заключенный замолкает, и леди Наган наконец-то может немного поспать.       Новый заключенный все еще иногда воет, но уже не так часто и не так громко. У него также начинаются приступы плача. Вопрос в том, предпочтительнее это или хуже воя. С одной стороны, плач тише. С другой стороны, плач предполагает уровень эмоционального стресса, которого нет когда начинается бессмысленный вой. В конце концов леди Наган решает, что раз она может спать во время плача, то для нее этого достаточно. Это довольно черство, но кого это волнует здесь, в аду?       Со временем приступы воя и плача становятся все реже и реже, пока она больше не может использовать его, чтобы отслеживать течение времени. Это почти позор. Это было… в каком-то смысле заземляюще.       Но, по крайней мере, теперь она может спать спокойно. Если ей придется вернуться к отсчету времени по смене караула, тогда ладно. Это небольшая цена.

***

      Только когда ее новый сосед начинает пытаться говорить, она понимает, что звукоизоляция ее камеры не только сомнительна, но и полностью отсутствует. — Ф… ффф… фл…       Потребовалось время, чтобы признать попытки — словами. Манера речи ее нового сокамерника была странной: хриплой, шепелявой и ломаной, как будто у него было слишком много зубов или слишком длинный язык. По правде говоря он, как будто пытался вспомнить, как говорить. — Ф…о. Ух.       Возможно, именно это он и делал. — Ф… ф-фл-фло-ух. Ух. Грм. Фх.       Минута тишины и несколько сильных ударов, которые она начинает воспринимать как признаки разочарования. — Ф-фло-ух.       Удар. Удар. Удар. Пауза. — Рррррррр…       Громкое рычание. — Ррррр… ра… Ррррр… Ррррр… Ффф… Фу-ло-у-у-рррра.       Это по-прежнему больше похоже на рычание, чем на что-либо другое, но со временем и настойчивостью, возможно, ему удастся превратить это в слово. В Тартаре у всех почти ничего нет, кроме времени.       «Но на самом деле» Думает она про себя. Она начинает думать, что ее сосед сошел с ума не в Тартаре, и со временем его состояние постепенно улучшается. Разве это не противоположно тому, что обычно происходит? Через какой опыт он прошел, где Тартар из всех мест, мог помочь ему улучшить свое состояние? Да еще такой молодой, судя по голосу…       Несмотря на это, она не может не быть любопытной. Любопытство никуда не годится, ругает она себя. Несмотря на то, что она неподвижна и изолирована, у нее нет возможности ни с кем поговорить. Она уже много лет ни с кем не разговорила.       Кроме…       Только по какой-то причине звукоизоляция соседней камеры не была сделана должным образом.       Она была против.

***

      Она долго не отвечает.       Отчасти это связано с тем, что она не может привыкнуть к мысли о том, что кто-то внезапно оказывается рядом. Провести годы в Тартаре, не имея возможности ни с кем поговорить, ужасно одиноко, видя, как охранники проходят мимо окна, и зная, что они не заговорят с тобой, сколько бы ты ни умолял и плакал… Ты приспосабливаешься к одиночеству. Ты приспособишься, или сойдешь с ума. Не то, чтобы персонал позволил им обезумить; у них есть специальный человек с причудой восстановления психики, чтобы гарантировать, что вы никогда не сойдете с ума полностью, независимо от того, как сильно вы этого хотите. Однажды кто-то может захотеть поговорить с тобой, использовать тебя, в конце концов…       Так что ничего не остается, кроме как терпеть одиночество. А потом привыкаешь. Становится комфортно. Конечно, она по-прежнему наблюдает за проходящими мимо охранниками, но если бы она не была полностью привязана лицом к окну, она задалась вопросом, потрудилась бы она вообще повернуть голову. Ей не нравится мысль о том, что кто-то может быть рядом с ней, на самом деле. Несколько минут, может, нормально, но чтобы кто-то был рядом весь день, каждый день, потенциально готовые завязать разговор в любое время…?       Ей это не нравится.       Другая причина, по которой она какое-то время не отвечает, заключается в том, что ее сосед все еще пытается вспомнить, как говорить. — Всемогущий… сильнейший… Япония.       Разочарованное рычание, серия ударов, которые, как она начинает думать, могут быть хвостом, раздраженно бьющим по земле. — Всемогущий… герой… один…       Снова трясущиеся удары. Ее сосед рычит и начинает повторять цифру «один» снова и снова. Хотя он заново научился произносить разные фонетические звуки, составление связного, грамматически правильного предложения, кажется, представляет для него много трудностей. Он плох с предлогами и прилагательными, расставляет слова не по порядку и часто забывает слова, которые только что использовал. Иногда леди Наган может сосчитать до пятидесяти, прежде чем ему удается подобрать подходящее слово.       Она думает что у него, какое-то повреждение мозга, памяти или центров обработки речи. Она не эксперт по проблемам речи, связанным с черепно-мозговой травмой, поэтому трудно сказать, сможет ли ее сосед понять ее, если она заговорит… и захочет ли он вообще с ней поговорить.       Черепно-мозговая травма могла бы объяснить трудности с речью и резкие перепады настроения, то, как он иногда начинает выть и царапать без всякой причины, а иногда просто вяло кричит при смене охранника. Но это не объясняет, почему он в Тартаре. Это место предназначено для худших из худших, преступников, которые настолько отвратительны, что не заслуживают облегчения в виде смерти. И неудобные случаи, как она сама.       Чудовищно огромный и крепкий псих, способный сотрясать клеточные стенки Тартара, безусловно, можно отнести к категории неудобных случаев. Но невменяемым преступникам должна быть предоставлена ​​какая-то амнистия во время судебных процессов, верно? Что он сделал такого плохого, что его все равно отправили сюда даже после амнистии? Несмотря ни на что, любопытство растет.

***

— Всемогущий… атака… Калифорния, удар. Впервые использовал…       Наступает пауза, пока ее сосед пытается вспомнить следующее слово. Леди Наган колеблется, но затем, впервые за многие годы, говорит. — Хей, малыш, — говорит она, а затем немного кашляет, потому что говорить с трубкой для еды в ее горле чертовски неудобно. — Всемогущий — единственное, о чем ты можешь говорить?       По ту сторону стены повисла долгая-долгая тишина, которая, если леди Наган должна была догадаться, была ошеломленной. Хе. Нельзя винить ребенка. Должно быть удивительно осознавать, что у тебя была аудитория для всей твоей самостоятельной логопедической терапии. — Я не против речевой практики, — продолжает она. — Давненько я не слышала здесь ничьего голоса. Но нельзя ли время от времени менять тему? Наверняка у тебя есть какие-то другие знания о героях. — …Да. — Тогда давай послушаем. Она терпеливо ждет, пока ее сосед обдумывает предложение. Через несколько минут он снова начинает говорить. — Э… Сотри… Сотриголова. Герой, подполье. Эм… — Разочарованное рычание. — …Подпольный герой. Причуда…       Леди Наган позволяет словам проходить сквозь неё. Ее сосед говорит короткими предложениями, начинает и замолкает, но упорно продолжает. В первую смену караула, потом во вторую, на третью…       Она даже не замечает, когда засыпает под этот звук.

***

      Несмотря на успешный первый разговор без происшествий, они долгое время не разговаривают напрямую друг с другом. Однако когда это происходит, инициатором является ее сосед. — Хей. Ты… спишь? — Спрашивает ее сосед.       Леди Наган какое-то время думает не отвечать. Она еще не привыкла ко всему этому «разговорному» делу. Но со временем ей придется к этому привыкнуть, так как они, вероятно, еще долго будут сокамерниками. — Я проснулась. Что ты хочешь?       Получается грубее, чем она хотела. Годы тюремного заключения не пошли на пользу ее социальным навыкам. — Кто ты? — Кто я? — Да.       Она тоже думает о том, чтобы не говорить ему. А потом она думает о том, как тяжело ему было вспомнить как говорить, о ее атрофированном чувстве эмпатии, и она вздыхает. — Меня зовут леди Наган. К вашим услугам.       Задумчивая пауза. — Леди, Наган. Герой. Эм… Безопасность… комиссия. Комиссия безопасности. — Геройская комиссия общественной безопасности. Да, эта леди Наган. — Леди Наган, герой, почему… Почему, гм… Почему здесь? — Это история, которую я не хочу пересказывать, — холодно говорит она. — …Прости. Ты… первый, человек. Я… много времени… говорил.       Ей требуется время, чтобы расшифровать это. — Я первый человек, с которым ты заговорил за долгое время? — Да. — …Что с тобой случилось, малыш?       Сосед фыркает. — Моё дело.       Черт. Ей не терпится узнать, но она не может опровергнуть это после того, как сказала ему то же самое. — Отлично. Но пока мы обмениваемся любезностями: у тебя тоже есть имя?       Он издает рычащий, лишенный чувства юмора смех, который вполне уместно исходил бы от крокодила. — Прототип… HE-0.       …Прототип? — Ты так говоришь, как будто ты был своего рода экспериментом. — Да.       Откровенное признание застает ее врасплох. — Кто, черт подери…? Не бери в голову. Это твоё дело. — Она делает паузу, а затем, явно лезла не в своё дело, — Ты был создан с нуля, или у тебя… было имя? До этого?       Обе возможности ужасны. А вторая чуть больше.       Некоторое время она думает, что ее сосед не собирается отвечать. Что ж, это понятно. На это она тоже не хотела бы отвечать.       В конце концов, однако, он издает хриплый смешок. — У меня было… имя. Имя… секрет. Знать… плохо. Сейчас, знать… нормально.       Она переворачивает это в своей голове. — Должна ли я интерпретировать это как то, что у тебя было имя, которое ты не должен был знать? — Да. — Значит, ты держал это в секрете. Но здесь это не имеет значения. — Да.       «Этот разговор был ошибкой.» Думает леди Наган. Она узнала в общей сложности три новых факта о своем соседе, и это на три больше, чем она готова принять. — Каким оно было? — Мое имя… Деку. — …Деку? Как… — Да. Бесполезный… Деку.       Она сжимает губы. — Это не имя. Я не буду называть тебя так. — Почему? Деку, имя… очень смешно. — Нет ничего забавного в том, чтобы пренебрежительно относиться к другим, особенно без контекста, как и почему ты получил это имя, — твердо говорит леди Наган.       Её сосед думает так. — Никто… не использовал… мое имя. Мама, да. Другие… нет. Ты… не… мама. Леди Наган многое хочет сказать на это, например: «Они должны были использовать твоё настоящее имя», или «Я не хочу оскорблять тебя каждый раз, когда обращаюсь к тебе», или «Сколько тебе лет? Почему они посадили тебя сюда? Твоя мама знает?»       Она этого не говорит. Она говорит: — Хорошо. — Она говорит: — Я все еще не собираюсь называть тебя так. Ты просто будешь «ребенком», пока мы не придем к приемлемому компромиссу.       Малыш думает об этом. — Хорошо.       Она наполовину ожидает, что он продолжит разговор и расспросит о ней больше. Вместо этого он замолкает на время смены охраны или около того, а затем возобновляет репетицию речи. — Ястребы. Номер… три… герой. Причуда…       И она слушает, потому что в Тартаре больше нечего делать, и потому что она привыкает к тому, что рядом кто-то есть.

***

      Судя по тому, как мальчик поправляется, иногда трудно вспомнить, в каком состоянии он попал в Тартар.       Ей довольно грубо напоминает об этом, когда после периода нехарактерной тишины ребенок снова начинает выть. Теперь, когда она так долго слушала, как он говорит, вой звучит по-другому — не по тембру, а по смыслу, который она может в него вложить. Страх, думает она. Много страха. Ярость. Боль. Отчаяние. И настойчивость, с которой он продолжает метаться в своей камере…       Слушать вой гораздо неприятнее, чем она помнила.       Через некоторое время после того, как вой стих, леди Наган говорит: — Хей, малыш, ты меня слышишь?       Она слышит жалкое шарканье, а затем приглушенное: — Да.       Она пытается придумать деликатный способ затронуть тему, но, как и в последнюю дюжину попыток, ничего не может придумать. Грубый метод, что бы спросить. — Почему ты воешь? — Эм… — Она слышит шуршание, шуршание того, что она теперь узнает, как его хвост, касающийся пола. Это не сознательная предпосылка к тому, как он ударит хвостом. — …Я. Иногда… Галл — Галлюц…. Галлюцинирую. П… Прости.       Она издает, как она надеется, достаточно нейтральный звук. — Тебе не нужно извиняться. Эти галлюцинации, похоже, довольно сильные. Они всегда были у тебя или это что-то новое?       Малыш хихикает. — Последнее… хорошее воспоминание… эм… эээ… лаборатория. У меня начинаются… галлюцинации. Иногда я… тр, тренируюсь, транквилизатор. Но… галлюцинации, Всё-ещё… Много! Тогда… вот… просыпаюсь.       У леди Наган голова идет кругом от вопросов. Лаборатория, сказал он. Хорошая память, сказал он. Он вообще знает, как сюда попал? — Так ты хоть представляешь, где ты?       Малыш издает задумчивый звук. — Специальная тюрьма. Вот… хорошая… безопасность. Я, так понимаю. Я… вывод… Т, Т, Тартар. Или похожие. — Ты сам это понял? — Да. Я… прав?       У него разум, как стальной капкан. — …Ага. Извини, малыш. Я не знаю, что ты сделал такого плохого, что застрял в Тартаре из всех мест.       Ребёнок говорит: — Прототип HE-0… я, оружие. Самый… вероятный… вывод. Меня… использовали. Но. Нет памяти.       Леди Наган хмурится. — Это не причина бросать тебя здесь. Ты явно жертва. Тебе нужна помощь, а не изоляция. Ты ребенок. Тебе не может быть больше восемнадцати, верно? — Она кивает в наступившей тишине, хотя знает, что он этого не заметит. — Это то, о чем я думаю.       Ребенок молчит еще некоторое время, прежде чем сказать: — Но. Здесь… не лаборатория. Никаких… экспериментов. — Ради бога. Мы в ловушке, изолированы и неподвижны. Нечего делать и не с кем поговорить. Мы не можем есть сами. Мы даже посрать сами не можем. Меня не волнует, насколько лучше условия здесь по сравнению с тем, где ты был раньше; ты все еще не заслуживаешь гнить здесь вечно. — Она ругается себе под нос. — Чертов ребенок, здесь, внизу… О чем, черт возьми, они думали? — Я… монстр. Я, вот… — тихий выдох и голос более приглушенный, чем обычно. — Эф-Эф… Эффективно. И… логика. Почему? Герои… не зна… — Незнание — не оправдание!       Если и есть какое-то доказательство того, что система героев коррумпирована и не может помочь никому, кому должна помогать, то это именно этот ребенок. Она не пожалеет, что сказала это, но она сожалеет о том, как резко выдохнул ребенок и внезапно замолчал. Ей не следовало повышать голос. — Я… прошу прощения за резкость. Но я остаюсь при том, что я сказала, малыш. Ты не должны быть здесь. Ты этого не заслуживаешь. На самом деле, ты… именно тот, кого герои должны были попытаться спасти.       Она ждет в напряженном молчании. Жертва травмы, объект экспериментов над людьми и ребенок… Она не способна справиться ни с чем из этого. Ребенку нужно руководство, совет и безопасная среда, но единственное, что она может ему дать, — это свой гнев.       Малыш всхлипывает, а затем начинает издавать эти тихие сдавленные звуки, которые она где угодно распознала бы как сдавленные рыдания. — …Эй, извини, что повысила голос. И огорчила тебя. Но ты должен это знать, хорошо? Ни в чем из того, что с тобой случилось, нет твоей вины. Ты не заслуживаешь быть здесь запертым. Они должны были помочь тебе. — Ты… не извиняйся. — Он снова сопит. — Просто… очень… чувствительно, да. Я хотел… когда… лаборатория. Хотел… кого-то, чтобы говорить…       И при этом леди Наган очень, очень хорошо осознает тот факт, что, по собственному признанию ребенка, она первый человек, с которым он разговаривал с тех пор, как его изъяли из лаборатории.       Блять. — Это правда, — удается ей сказать. Она не может потерять самообладание, пока у ребенка нервный срыв в соседней камере. — В этом нет твоей вины. Запомни это.       Он плачет. Он плачет, хотя она слышит, как он пытается не плакать.       Леди Наган бесчисленное количество раз проклинала оковы, удерживающие ее на одном месте, но, возможно, никогда так сильно, как в этот момент, когда она не может даже утешить его объятиями или теплой рукой.

***

      Они больше не разговаривают до следующего эпизода галлюцинаций у ребенка. Последующая тишина настораживает. Может быть, он без сознания, говорит она себе. Или спит. Все эти метания должно быть, утомительны. Нет причин интерпретировать молчание как грусть.       Тем не менее, она снова начинает разговор. — У меня тоже были галлюцинации, — говорит она. — Некоторое время.       Ответа нет, из-за чего она чувствует себя довольно глупо, ведь ей понадобилось столько времени, чтобы решиться заговорить. В следующий раз она должна сначала убедиться, что ребенок проснулся, прежде чем делиться чем-то важным, а? — Ты тоже?       Ой. Он слышал.       Она неловко прочищает горло. — Ага. Галлюцинации являются одним из возможных последствий длительной изоляции и сенсорной депривации. Я… плохо перенесла начало своего заключения.       Это было довольно позорно. Но опять же, некому что-то доказывать, в Тартаре не обращаются хорошо. — У тебя… галлюцинации… все еще есть? — Нет. У одного из сотрудников есть причуда, восстанавливающая душевные силы. — Она кривит губы с выражением, которое, как она знает, он не увидит, но ненависть все еще просачивается в ее голос. — Прежде чем я успела сделать что-то радикальное, он вмешался.       Ребенок это понимает. Она заставляет себя продолжать говорить и отбрасывать в сторону гнев, ненависть и смущение. Ему нужен кто-то, кто может сопереживать ему. — Он регулярно совершал обходы. Убеждался, что никто еще не сошел с ума и не пытался покончить с собой. Иногда он рассказывал мне об этом, хотя не должен был этого делать, и гордился своей работой. Сказал, что считает своим долгом не допустить самоуничтожения чьего-либо сознания от одиночества. По его словам, это было бесчеловечно. И если бы мы не оставались в здравом уме, «Как бы мы когда-либо размышляли о наших действиях и учились каяться?» говорил он.       Ее руки бесполезно сжимаются внутри смирительной рубашки. — Как будто в этом месте есть хоть что-то гуманное.       Малыш некоторое время молчит. — Он… все еще… приходит? — Нет. Они выяснили, как управлять его причудой через какой-то раствор в трубках для кормления. — Леди Наган сардонически смеется. — Какой замечательный прогресс… теперь я знаю, что у меня никогда не будет передышки, чтобы сойти с ума.       Малыш слегка шаркает в соседней клетке. — Сходить с ума… не… хорошо, как… ты думаешь. — Что, говоришь из личного опыта? — усмехается она. — Да.       … Правильно. Что ж. Быть экспериментом и быть запертым в лаборатории в условиях хуже, чем в Тартаре… Вероятно, вы бы сошли с ума. — Я извиняюсь за свою черствость. Полагаю, я просто хочу… отсрочки. От всего этого. — Она вздыхает. — Иногда я думаю, что смерть была бы предпочтительнее.       Это самое близкое к тому, что она может сказать ребенку: — Иногда я думаю о том, чтобы использовать здесь свою причуду только для того, чтобы пушки снесли мне голову. — Она думала об этом слишком много раз, чтобы сосчитать. Очевидно, она еще не действовала в соответствии с этим, но это только вопрос времени, когда даже Причуды этого ублюдка-доктора будет недостаточно, чтобы «вылечить» импульс из нее. Она подозревает, что уровень самоубийств среди заключенных Тартара должен быть тревожно высоким; в конце концов, какой смысл жить такой жизнью, если нет никакой надежды выбраться?       Но она надеется. Она все еще надеется, что за ней кто-нибудь придет, ведь как они могли так с ней поступить после всего того, что она сделала по их приказу? Они не придут за ней. Но что, если однажды кто-то это сделал?       Надежда, поистине, является самым жестоким чувством человечества.

***

      Время проходит. Малыш продолжает практиковать свою речь, а леди Наган узнает о других героях больше мелочей, чем ей когда-либо хотелось знать. Ей интересно, помнит ли ее кто-нибудь во внешнем мире. У ребенка происходит еще один эпизод галлюцинаций.       Она намерена оставить его в покое, но на этот раз он заводит новый разговор. — Леди Наган? — Ага? — О чем ты… галлюцинировала…?       Леди Наган доблестно не говорит травмированной жертве экспериментов, что она разозлилась. — …Слишком… чувствительный? Прости.       Она медленно выдыхает. — Зачем тебе это знать, малыш? Я не люблю об этом думать.       Малыш колеблется. — Мне нравится… слушать, как ты… говоришь. Хочу… узнать… больше… о тебе. И. Больше не у кого… спросить… о чем… я вижу.       Верно. Ему больше не к кому обратиться, чтобы спросить, как со всем справиться… Леди Наган — не тот человек, которого стоит спрашивать, но она — все, что у него есть, верно? Каждый раз, когда она вспоминает об этом факте, она становится все более и более удручоной. — Я начала слышать голоса. Сначала я не могла понять, что они говорят. Я подумала, может быть, охранники разговаривают в коридоре. А потом пение… Мне показалось, что я слышу детский смех. Зачем им приводить детей сюда? Что бы издеваться надо мной? Я слышала обвинения. Мне показалось, что я слышал звуки выстрелов и умирающих людей…       Она облизывает пересохшие губы. — Мне казалось, что дети, охранники, я… Все умираем. Это было настолько реально, что я не могла понять, произошло это или нет. Я часами думала, не убила ли я кого-нибудь случайно… Я смотрела на стены, и казалось, что они плавятся. Деформируются. Я не чувствовала, что мое тело принадлежит мне. Я думала, было ли это на самом деле, или это был сон. И я все еще слышала голоса, обвиняющие меня во всей крови на моих руках… Это испугало меня, поэтому я разозлилась. Я пыталась перебить их. Кричать на них. Однако потом я не смогла вспомнить, что я сказала, или сколько времени прошло… Если бы я вообще злилась. Может быть, все это тоже было моим воображением. Я…       Ее горло сжимается, и она больше не заставляет себя говорить об этом. Этого достаточно, конечно. — Прости, — говорит малыш. — Не нужно. Ты не несёшь ответственности. — Нет, — соглашается он. — Но мне жаль… что… это случилось. Звучит… тяжело и… одиноко.       Леди Наган стиснула зубы и зажмурила глаза. Потерять ее самообладание было бы позором. — …Спасибо. А что насчет тебя? Я могу выслушать и тебя, если хочешь. — Сказать тебе… было бы… справедливо, — говорит малыш. — Забудь о справедливости, — возражает она. — Вопрос в том, хочешь ли ты?       Свист, свист хвост ребенка качается. — Я тоже… слышу голоса, — тихо говорит он. — Я не могу… сказать, что такое… реальность… Иногда мне кажется, что я… снова в… лаборатории. Мысли… другие… в моем теле. Иногда… другие… плачут. Иногда, враждебные… хочется быть… под контролем. Боялся… потерять себя… но также боялся, что я… никогда не был собой… потому что Деку… должен быть… мертв.       Он замолкает на мгновение. — Иногда я чувствую себя… в ловушке… мне нужно… сбежать. Иначе… эксперименты. Я чувствую, как меня… разрезают… вскрывают… разрезают на… куски… Они вставляют вещи… в меня… ломают меня… до тех пор, пока я… не исчезну. Это всегда больно. Так как. Я помню… как… все должно… чувствовать…       Леди Наган сглатывает. Как всегда, все, что ребенок рассказывает о том, через что он прошел, вызывает больше вопросов, чем ответов, но самый большой тревожный вопрос из всех — это… — Что ты имеешь в виду? Почему ты должен быть мертвым?       Малыш сардонически смеется. — Прототип HE… весь сделан… из… трупов. Логичный вывод: Деку… уже… мертв. Может быть, я… просто… самозванец. — Или, может быть, — говорит леди Наган, — раз у вас есть воспоминания, вас могли просто… каким-то образом воскресить из мертвых. Реанимировать. — Нет, — говорит малыш. — Память… случайность. Из-за… ошибки с… Совершенной памятью. — Идеальная память… это название причуды? Я думала у тебя регенерация.       Малыш снова смеется. Смех звучит несчастно. Затем он говорит. — Проект HE Log 4. «Идеальная память» успешно имплантирован. Сросшийся гиппокамп преодолел первоначальное отторжение и, похоже, правильно реинтегрируется…       Говорит отлично, без заиканий, пауз и грамматических ошибок. Он говорит с совершенно другой интонацией. Он звучит совсем как другой человек. — …необычная активность в гиппокампе, которую необходимо контролировать…       Она едва слышит его из-за рева оживших систем безопасности, пушек, которые начали стрелять без остановки, тук-тук-тук, свет вспыхивает в коридорах снаружи. — Запись 17: «Клеточная манипуляция» полностью интегрированы в тело HE-0. Субъект отзывчив и осознает. Начало когнитивного тестирования, чтобы убедиться, что интеграция нескольких мозгов не ухудшила когнитивные способности субъекта…       Должно быть, пули вонзаются в его тело. Он может пережить это, она знает, но это должно быть больно. Это должно быть больно, так почему он продолжает говорить? Остановись— — решил внедрить и «Расчет», чтобы сгладить рабочий процесс. HE-0 уже прекрасно способен к самодиагностике и записи голосовых заметок благодаря клеточным манипуляциям и мимикрии, так что с этим… — Перестань! — кричит она, жалея, что не может заткнуть уши, схватить его и встряхнуть за плечи, что угодно. — Прекрати — блять — говорить, или что ты сейчас делаешь! Они стреляют в тебя! Тебе все равно? Прекрати это! Остановись!       На какой-то ужасный момент ей кажется, что он не станет слушать, что он будет повторять, как попугай, все те ужасные вещи, которые произошли, совершенно не заботясь об оружии, — но он останавливается. Он останавливается, и выстрелы стихают, и звенящая тишина все еще не может заглушить звук ее хриплого дыхания. — Зачем ты сделал это с собой? — требует она. — Потому что я хотела получить ответы?       Малыш некоторое время молчит. Ей хотелось бы, чтобы они оказались лицом к лицу, чтобы она могла встряхнуть его. — Я… не знаю, — тихо говорит он. — Я думаю… я хотел… намеренно… причинить боль. — Кому навредить? Ты? Мне? — Она пытается сдержать гнев в своем голосе, но кто знает, насколько это удается, потому что голос ребенка, когда он говорит дальше, едва слышен. — Потому что… мне было больно. Я не… хотел… — он колеблется. — Если бы ты не… если бы ты сказала… могло быть… хуже. Если… ты сказала… я был… полезен сейчас… что все это… имело смысл… Но я подумал… если бы ты знала… как сильно… это больно… тогда… ты бы не смогла… никогда… сказать…       Это имеет ужасный обратный смысл, и она ненавидит это. Ненависть меняет ее гнев и превращает искру в пылающее пламя. — Кто тебе это сказал? — Сказал мне… что? — Что могло быть и хуже. Что все в порядке, потому что причинять тебе боль было полезно.       Малыш шаркает. — Кто. Ты думаешь. — Я знаю, что кто-то ставил над тобой эксперименты. Ты передразнил его голос. Как его зовут. — Я не знаю.       Она рычит. Она хочет имя, чтобы шипеть, лицо, чтобы ненавидеть. Обжигает, что у нее не может быть даже этого. Все, что у нее есть, это стена и голос, которого она не может достичь. — Послушай, малыш. Нет ни прогресса, ни знаний, ни цели, которая могла бы оправдать все то дерьмо, что с тобой сделали. Страдание — это не долг, который можно погасить добром, страдание — это не чертова валюта для покупки желанных вещей. Этот сукин сын сделал тебе больно. Ты страдал. Вот и все. В этой истории нет никакой морали, кроме очевидного, что он не должен был так поступать с тобой. И ты не должен использовать свою боль, чтобы доказать кому-то свою точку зрения. — Она стискивает зубы. — Так что, черт возьми, больше так не делай. Меня не волнует, вылечишся ли ты от пулевых отверстий. Если боли можно избежать, избегай ее!       Малыш рычит. — А что насчет тебя? — требует он. — Да, а я? — Ты… сделаешь это? Сделать себя… расстрелянным… полным… пулевых отверстий? — Какого черта ты… — Иногда я думаю, что смерть была бы предпочтительнее, — говорит он ее голосом и коротким градом выстрелов. — Заткнись, — кричит она. — Стоит ли просто, чтобы… — Ты сделаешь это? — Это не имеет отношения к этому разговору! — огрызается она и чувствует, как ее гнев переключается на ребенка. Это несправедливо по отношению к нему. Но почему он должен продолжать рыться, и подстреливаться из-за пустяка, и снова рыть… — Бывает, — говорит ребенок. — Ты можешь умереть… от пушек… но я… не могу! Я просто… поправлюсь… а ты будешь… мертв! И я… вспомню… как это звучало! Навсегда! А потом… я буду… один… снова… потому что ты хотел… умереть… но я не могу… даже… если бы… попытался…!       Ей кажется, что из нее вышибли весь воздух. У нее перехватывает дыхание, слезы на глазах, руки невольно дергаются в смирительной рубашке, которая никогда не поддастся. — Не надо… Ты… откуда ты знаешь, что не можешь…       Она не может заставить себя закончить вопрос. — Нет… убей себя! Обещать! — требует он. — Я-я… ну… — Она хочет отказаться. Она не знает. Она говорит: — Тогда ты тоже обещай! Перестань причинять себе боль без причины и просто скажи об этом! — Отлично! Обещаю! — Тогда, пожалуй, я тоже обещаю!       Она смотрит на разделяющую их стену, гнев все еще кипит в ней, а затем слышит, как ребенок приглушает всхлипы и начинает плакать.       «Это чертовски раздражает. Заткнись и перестань плакать», она хочет кричать. Почему ты такой жалкий?! Кто ты такой, чтобы требовать от меня ценить свою жизнь, да еще только потому, что ты боишься остаться один!       Но это говорит гнев, она знает. Она хочет высказаться. Это было бы легко. Она могла бы сказать, что у нее на уме, и он, вероятно, выслушал бы. Он, вероятно, уступит, если она продолжит давить, потому что он так сильно хочет, чтобы вокруг него был другой человек, что он мог принять почти все. Ее гнев был бы ничем по сравнению с тем, через что он прошел раньше. Она могла бы заставить его проглотить и принять это.       Леди Наган так сильно сжимает челюсти, что становится больно, а затем выдыхает. Нет. Не позволяй гневу победить. Не позволяйте Тартару победить, пока в тебе еще есть что-то, не позволяй ему превратить тебя в монстра, которого в тебе видят… — Обещаю, — повторяет она уже тише. — Пока ты здесь. Я буду сопровождать тебя столько, сколько смогу.

***

      Время проходит. Он рассказывает ей больше фактов о героях, когда тренируется. Если она узнает имя, то иногда она будет вносить свой вклад. — Корморант. Специализируется на морских… спасательных операциях. Пропала без вести. Последнее… известное появление: 12 апреля 2XXX. Причуда…»       В других случаях она этого не делает. Корморант была жизнерадостной женщиной с вьющимися голубыми волосами и огромными блестящими черными крыльями. Она была быстрой в воде, могла ориентироваться в штормах и волнах, как будто это был пустяк. Это не спасло ее от леди Наган.       Кем бы этот пацан ни был раньше, он был тем, кто всем сердцем любил героев, это ясно. Он хочет знать о них все и вся; выпивает все, что она ему говорит, даже если это что-то такое незначительное, как предбоевые ритуалы героев или их любимый сорт чая. Так что это только вопрос времени, пока ребенок не спросит ее снова. — Леди Наган? — Да, малыш? — Ты работала… герой. Правильно? — …Ну, можно и так сказать.       Малыш так считает. — Раз ты знаешь… обо мне. Могу я спросить… почему ты… оказалась здесь?       Леди Наган хмурится. — Тебе очень нравятся герои, верно? — Да. — Ты хочешь продолжать любить их? — …Да? — Тогда это история, которую тебе лучше не слышать.       Он думает об этом еще немного. — Ты… веришь… в героев?       Она резко смеется. — Нет. — Тогда… я хочу знать… почему. — Он делает паузу, подбирая слова. — Я хочу… понять… мой друг. — Это едва ли имеет отношение к нашей ситуации. — Имеет. Потому что ты мой друг.       Леди Наган поджимает губы. — Отлично. Только не говори, что я тебя не предупреждала.       Ее история не очень интересна, и она рассказывает ее настолько отстраненно, насколько может. Ее вербовка в Комиссию общественной безопасности героев. Годы обучения. Ее волнение перед становлением настоящим героем, творить добро, изменить мир к лучшему. Ее безукоризненное выполнение поручений Президента. Убийство за убийством. Убийство за убийством. Семя сомнений в ее цели, спрашивая, почему эти смерти были необходимы. Исследование ее целей. Спрашивая, почему. Зачем молчать протестующим? Зачем убивать героев, которые ничего не сделали, кроме как выразили сомнение? Почему у них вообще была власть безмолвно решать вопрос о смерти другого человека? Почему, почему, почему?       Противостояние. Президент угрожает ей. Ее решение. То, как пошло ее обучение. Она ожидала от президента большего; не должно было быть труднее убить его?       Это было так просто.       Но потом… последствия. — Остальное ты знаешь, — заключает она. — Использовалась в течение многих лет, чтобы убить невинных, а затем брошена гнить навеки. Некоторые из моих коллег… Они мне нравятся. Я восхищаюсь и уважаю их. Но вся эта проклятая система прогнила… Как система может допускать такие зверства — например мои убийства и эту чертову тюрьму? — Возможно, большинство людей… не знают, — говорит ребенок, хотя его голос звучит не очень уверенно. — Как я уже говорила. Незнание — не оправдание.       После этого ребенок долго молчит. Она надеется, что это не причинило ему слишком много боли.       Она надеется, что он не слишком плохо о ней думает за все, что она сделала.

***

      Может быть, было ошибкой рассказывать это ребенку. Если бы она была более настойчивой в своих отказах, он, вероятно, в конце концов отступил бы. И в этой адской дыре нет никого, кто мог бы сказать ему то, что она не хочет.       Однако это оставляет неприятный привкус во рту. Он сказал, что она его друг, и она не знает, насколько мудро с его стороны так думать, но как друг и как взрослая она обязана дать ему право выбора. Она не может помочь ему выбирать многое здесь, но она может дать ему возможность решать, хочет ли он по-прежнему быть ее другом.       Если повезёт…       Надеюсь, он хочет. Если он не заговорит с ней, то ей придется вернуться к дням изоляции и отчаяния, и если это будет продолжаться достаточно долго, это может закончиться только тем, что она нарушит данное ему обещание.

***

      Когда ребенок снова заговорил с ней, он сказал: — Прототипы… мы все… были созданы, чтобы одолеть… героев.       Леди Наган поднимает голову с того места, куда она опустила. — Были слабее… ному. Они не могли… думать самостоятельно. Высшие ному… предполагалось… были другими. Доктор… хотел, чтобы мы… сохранили… наши личности… из жизни… но не… из памяти. Я помню… из-за… Совершенной Памяти. Интеграция… процесс… что-то произошло. Я не… знаю что. — Этот доктор… — хмурится леди Наган. — Значит, его целью было убивать героев? — Доктору… было все равно. Он просто… интересовался… наукой. Ному… были интересным… испытанием. И подарок… своему… благодетелю. Благодетель… хотел… уничтожить… общество героев. — Не могу сказать, что я не разделяю этого чувства, — говорит она, — но я надеюсь, что этот благодетель умрет и будет вечно гнить в аду.       Малыш немного смеется. Это кажется оптимистичным для их отношений. — Я думал… ты посочувствуешь… немного больше. — Я не забыла, что с тобой случилось, малыш. Цель никогда не оправдывает средства. — Она фыркает. — Если время, проведенное в Комиссии общественной безопасности, меня чему-то научило, так это тому, что средства будут определять конечную цель, к которой вы придете. Со всей кровью, которая была пролита для поддержания нынешнего порядка… неудивительно, что система героев сломана так сильно, как сегодня.       Она хочет спросить его, винит ли он ее в том, что она убийца. Он все еще любит ее? Сможет ли он простить ей все, что она сделала? Но это бремя, которое она не должна возлагать на ребенка, как бы ей здесь ни было одиноко. — Я думаю… ты права, — говорит малыш. — Комиссия… не должна была… делать это… с тобой.       Леди Наган быстро моргает внезапно влажными глазами. — Спасибо. — Я не знаю… верю ли я в героев… особенно после… твоей истории, — говорит он. — Но когда я был… в лаборатории… мне часто хотелось… чтобы герой… пришел и спас меня.       Она криво скривила губы и, не подумав, говорит: — А вместо этого тебя посадили в другую клетку. — Что ж. Черт. Не самая тактичная вещь, да?       Но ребенок просто говорит: — Да. Я думал… все было бы… иначе… если бы пришел герой. Но сейчас… я в Тартаре… и многое… похоже. — Мне очень жаль, — говорит она. — Не твоя вина. — Я знаю. Но мне жаль, что так случилось.       Малыш на мгновение замолкает. — Ты знаешь… что самое ужасное… в лаборатории… было?       Здесь есть много вариантов, и она понятия не имеет, какой из них выбрать. — Полное отсутствие телесной автономии? — Нет, — говорит малыш. — Это была… скука.       Скука? — Доктор… не всегда… экспериментировал надо мной. Но когда его не было… мне нечего было… делать. Раньше… галлюцинации… стали совсем плохими… иногда я думала… вот бы доктор… поторопился… и вернулся… потому что я терпеть не могу… ничего не делать… ничего не чувствовать… ничего не видеть. Может быть, какая-то боль… стоила того… просто ради того, чтобы… что-то почувствовать. Я бы подумал… я бы убил… лишь бы иметь… радио… или окно… чтобы увидеть небо…       Он сухо смеется. — Это было ужасно… Я чувствовал… может быть, я хотел… чтобы это произошло… может быть, я на самом деле… заслуживал боли… потому что я не… ненавидел это достаточно. Потому что меня больше заботило… отсутствие окна… чем что-либо еще. Иногда… врач… клал меня… под нож… разрезал… и было больно… Но можно только… быть озабоченным… болью… так долго… до того, как станет… скучно тоже… Он резал меня открыть… и все, о чем я… думал… как давно… было… с тех пор, как я чувствовал солнце.       Леди Наган сухо сглатывает. Ему делали инвазивную операцию без анестезии? Он проснулся? — Боль… была самой… скучной вещью… в мире… и я подумал… если мне скучно… значит ли это… что то, что происходило… не так уж и плохо? — Нет, — говорит леди Наган, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно. — Нет. Вы привыкли к этому, вот и все, но вам не стоило этого делать. — Надеюсь… это правда, — говорит малыш. — Тартар… очень похож… на лабораторию… не больно… так сильно… но все равно… делать нечего. Какое-то время… я думал, что Тартар хуже… потому что там не было… стимуляции… я думал о… выстреле… специально… и до сих пор… мечтаю о… солнце… — Ты так и не увидел солнца, пока тебя везли сюда? — безнадежно спрашивает леди Наган, хотя она уже знает ответ. — Я не… помню. Я хочу… Я хотел.       И теперь он застрял здесь навсегда, без возможности снова увидеть солнце. Не будет процесса апелляции и вознаграждения за хорошее поведение. Она никак не может ему помочь… Она сглатывает ком в горле. Это нечестно. Это просто не справедливо. Независимо от преступления, она не может допустить, чтобы с кем-либо обращались так, как с заключенными в Тартаре, и она определенно не может принять такое обращение с ним.       Он не заслуживает такой жизни. Может быть, никто не заслуживает. — Я надеюсь, — говорит она и прочищает горло, пытаясь избавиться от хрипоты своего голоса, — я надеюсь, что это помогает, по крайней мере, говорить. Надеюсь, это менее скучно. — Если бы тебя… не было здесь… скука… была бы хуже… чем лаборатория… Я бы использовал свои причуды… просто чтобы вызвать… охрану… выстрелы помогли бы мне… почувствовать что-то.       Он делает паузу. — Но ты здесь… и ты… взяла с меня обещание. — Да… Я сделала это, да? — Да. Так что ты… сдержи свое обещание… тоже. — Хорошо, — тихо говорит она. — Сдержу.

***

      Он по-прежнему не говорит ей, кто несет ответственность за эксперименты. — Если я здесь… то я надеюсь… что… он тоже здесь, — говорит он. — Чувствуя вещи… Я чувствовал… скуку… и отчаяние… И я надеюсь… он умрет безымянным… без кого-либо… кто его помнит. — Но я хотела бы знать имя, чтобы проклясть его. — Он отстой… и он уродлив… и имя у него… отстойное. — Это просто заставляет меня больше хотеть узнать его имя, малыш. Давай, мы можем посмеяться над ним вместе. — Я не знаю. Я просто хочу… забыть о нем… Не похоже… мы можем… что-то сделать с ним.       И это, как бы не было обидно, но это правда. — Хорошо, хорошо. Но если ты когда-нибудь увидишь, как его катят по коридору, дай мне знать, хорошо? — Я… подумаю, — говорит малыш с улыбкой в ​​голосе, и она фыркает.

***

— Я надеюсь, — говорит он ей однажды, — что, когда… доктор… наконец использовал меня… как оружие… что я был… совершенно бесполезен. Что я был… Деку…       Он смеется. Она этого не делает, но и не упрекает его за странную радость, которую он находит в своем уничижительном прозвище. Вместо этого она пытается говорить более нейтрально: — Это действительно покажет ему, да? — Не совсем. Он выбрал… Деку… потому что я был… кротким… и для его… первого прототипа… ему нужна была… управляемая личность. — Я понимаю. — Она поджимает губы, а затем осторожно спрашивает: — Ты не чувствуешь себя виноватым за то, что ты «кроткий», верно? — Я не знаю, — говорит он. — Иногда мне кажется… будто я заслуживаю… всего, что случилось… со мной… потому что я не мог… сделать что-то правильно. Я не мог… остановить его… или сбежать… или драться. Я не был… хорошим оружием… а потом… с галлюцинациями… я не был… хорошим компьютером… или хорошей… голосовой заметкой… тоже. — Она сжимает челюсти. Она никогда не простит этому доктору попытку превратить его в инструмент. — Иногда… я думаю… если бы я стал… сильнее… или храбрее… тогда, по крайней мере… все это… чего-то стоило. Но тогда я подумаю… что лучше… пойду к врачу… не получу… никаких результатов… которых он хотел.       Его голос становится злобным. — Надеюсь… все его усилия… ничего не значили… что моя боль… ничего не значила.       Страдание — это не валюта, — вспоминает она, что говорила ему. Она все еще часто беспокоится о вещах, которые он рассказывает о прошлом, и о том, как это повлияло на него, но она рада, что, по крайней мере, он начинает верить в этот принцип.

***

      А потом, в один прекрасный день, все системы Тартара отключились.

***

      Это хуже, чем закрытие системы. Даже отказоустойчивые устройства отключены. Теперь остались только меры физической безопасности… которых очень мало.       Впервые за многие годы леди Наган освобождается от ограничений, привязывающих ее к стулу посреди камеры. С небольшим усилием она высвобождается из теперь гораздо более свободной смирительной рубашки, вытаскивает из себя трубки и скатывается на пол. Она сразу спотыкается. Ее мышечная память на столько атрофирована, что ей требуется несколько минут, чтобы вспомнить, как ходить. — Леди Наган? — говорит малыш. — Что случилось? — Шанс выбраться, — отвечает она, чувствуя, как стены сотрясаются от отдаленных взрывов и дребезжит дверь ее камеры. — Как твои ограничения? Сможешь ли ты выбраться?       Она слышит, как его огромная фигура шаркает по другую сторону стены. — Нет… все очень крепко прикручено. — Не волнуйся. Я могу справиться с этим с помощью моей причуды. Держись крепче, пока я открываю дверь.       К сожалению, она не может найти способ обойти физическую защиту двери и вынуждена стрелять в смотровое окно своей причудой. Стекло разлетается мелкими осколками дождя по полу. Ужасная работа… но она не сдерживает возбуждение, расцветающее внутри, прошло много лет, с тех пор как она могла использовать свою причуду.       Леди Наган вылезает через окно. И это первый раз как она видит его. — Герой-предатель, прекрасная леди Наган. Для меня большая честь познакомиться с вами.       Леди Наган неискренне улыбается. — Все за одного. Я помню, как гонялась за тобой, когда-то. — Если он здесь, это может означать только то, что весь Тартар скомпрометирован. Наверху она слышит новые взрывы, чувствует, как дребезжат полы. Побег из тюрьмы. Ее единственный шанс спастись. — Я считаю, что вы в лиге выше, чем остальные. Пожалуйста, у меня к вам просьба.       Она поднимает бровь. Вот это уже интересно… — Достаточно скоро появится мальчик, который покинет UA и начнет действовать самостоятельно. Я хочу, чтобы вы схватили его и вернули мне. У него много связей, так что, скорее всего, его будут сопровождать профессионалы. Прежде чем вступать в бой, их лучше разлучить. Например, ожидание дождя…       Это и есть просьба? Леди Наган фыркает. — Я не сделаю этого. Свобода завоёваная с таким трудом; Я не потрачу её на твои планы. — Сейчас-сейчас. Из всех людей вы должны желать падения общества героев. Но этот день никогда не наступит, пока жив этот мальчик.       Она сужает глаза. — Ты хочешь, чтобы я убил ребенка?       Все За Одного разводит руками. — Не убить, а захватить. Ты считаешь меня таким жестоким?       Леди Наган равнодушно смотрит на него. Она прекрасно знает, на какую жестокость он способен, и не интересуется его играми. Но если то, что он сказал, правда…       Она не забыла своего гнева. — Я дам тебе шанс убедить меня, — говорит она. — Но сначала я должна освободить своего помощника. Уйди с дороги.       Все за одного делает ей одолжение. Она выкручивает простую пулю из волос и поднимает ручную винтовку, чтобы выстрелить в замок камеры ребенка. Она входит внутрь и толкает дверь, закрывающуюся за ней, и, к счастью, Все За Одного не следует за ней.       Впервые она видит ребенка.       Он выглядит как огромный четвероногий зверь с кожей, черной и блестящей, как нефть. Конечно же, есть огромный хвост и пара гигантских перепончатых крыльев, которые крепко привязаны к его спине. Его лицо, наполовину скрепленное сварным металлом, по форме напоминает гигантскую птицу. Самым странным является мозг, наполовину открытый воздуху из-за отсутствующей верхней части черепа.       Малыш смотрит на нее одной из самых зеленых пар глаз, которые она когда-либо видела. — Мы уходим… отсюда? — Ага. Сейчас здесь происходит хаос; это наш лучший шанс сбежать. — Она осматривает сцепленные металлические ленты, которые неподвижно прижимают ребенка к полу. — Не двигайся.       Малыш с интересом наблюдает, как она расстегивает защелки. Когда она заканчивает, он вытягивается, прежде чем встать на четвереньки, почти касаясь потолка. — Леди Наган… С кем вы… разговаривали… там? — Просто кое-какой злодей, — говорит она. — Вероятно, виновник всего этого беспорядка, если моя интуиция верна. Тебе не нужно беспокоиться о нем.       Малыш наклоняет голову птичьим движением. — Он звучит… знакомо.       Она хмурится. — Мне его прогнать? — Нет, — говорит он. — Я хочу увидеть его.       Она изучает его на мгновение. Его лицо ничего не выражает, но он смотрит на нее серьезно, умоляюще.       Леди Наган отворачивается к двери. На всякий случай она выкручивает еще несколько пуль из волос и вкладывает их в руку, прежде чем открыть дверь. — Вы успешно нашли своего помощника? — любезно говорит Все За Одного, а затем: — А, я вижу, вы познакомились с одним из моих ному. Какое удачное стечение обстоятельств.       Один из его ному? Она сохраняет бесстрастное выражение лица, но в ней снова вспыхивает гнев, яркий, как звезда. Тогда это означает —       Малыш смеется. — Леди Наган… вы хотели знать… кто был благодетелем… верно?       Все За Одного смотрит на него с интересом. — О, ты уже распространил хорошие новости?       Парень тяжело шагает вперед, пока не оказывается прямо позади нее, теплое дыхание касается её плеча. — Он прямо… перед тобой.       Еще до того, как он закончил говорить, леди Наган подняла свое ружье и зарядила его всеми только что вставленными пулями.       Она стреляет.

***

      Бой быстрый, жестокий и разрушительный. Она помнит рушащиеся здания, первое дуновение ночного воздуха, привкус соли на ветру. Звук смеха и крика. Ее перестрелка с Все За Одного. — Стоп, — говорит ребенок. — Давай уйдем. Я хочу… свободы… больше, чем… мести. — Иди первым, малыш. — Подняв винтовку. — Твоя месть значит для меня больше, чем моя свобода.       Гнев горит так ярко, и она, наконец, может что- то с этим сделать. Скалывая зубы в злобной улыбке, смех вырывается из нее…       Яркий свет, взрыв звука.       Боль.       Последняя мысль: «Наконец-то» и «это хороший способ умереть».       После — пустота.

***

      Она просыпается в лаборатории.       Ей требуется некоторое время, чтобы понять, где она находится, а затем она рывком садится, проверяя свое окружение. Она на больничной койке, никаких следов сдерживания, и дверь не заперта. На ней много бинтов и капельниц рядом. Она вытаскивает иглу, несмотря на боль, потому что ей хватит внутривенных жидкостей на всю жизнь.       Рядом с ней, среди всех пищащих медицинских машин, на полу свернулся ребенок.       Она мягко будит его. Он затуманенно моргает, а затем, увидев ее лицо, почти полностью сбивает ее с ног своим восторженными объятьями. — Эй, малыш, будь со мной осторожнее. Я все еще инвалид. — Сама виновата, — сердито говорит он, все еще прижимаясь к ней носом. — Ты должна была… прекратить драться… и уйти… со мной. — Он был прямо там, — говорит леди Наган. — Я почти убила его. — Ты почти. Умерла. — Нет, это было не так уж и близко, верно?       Он поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на нее осуждающим зеленым глазом. — Я привел тебя… в старую… лабораторию… чтобы оказать тебе… медицинскую помощь. У тебя было… много ожогов… и сильное… сотрясение мозга. Мне пришлось… сделать пересадку кожи… и украсть антибиотики… чтобы бороться… с твоей инфекцией.       Она моргает. — У тебя были такие медицинские познания?.. Нет… ты достаточно ловок, что бы управляться этими огромными когтями? — Идеальная память, — говорит ребенок. — И… я очень хорошо… владею руками. К счастью… для тебя.       Осознание того, что он оперировал ее, основываясь на собственном опыте в лаборатории, заставляет ее радоваться тому, что она жива, быстро испаряется. — Ты не мог отвезти меня в больницу? Наверняка тебе было бы легче. — Она делает паузу. — Не сказать, что ты плохо справился с работой, но то что за твою операцию отвечает ребенок — не внушает доверия. — Нет. Они бы… увезли тебя… исцелили бы тебя… и вернули бы… в Тартар. Я видел… в новостях. Я не позволю им…       Он злобно смотрит на нее. — Ты почти… нарушила… свое обещание. — Хм? — Ты сказал… будешь сопровождать меня… пока… сколько сможешь. А потом… тебя чуть не… убили.       Она откидывается на больничную койку и позволяет ребенку положить голову на матрас рядом с ней. — В свою защиту скажу, что я уже много лет не тренировалась. — Тогда потренируйся… прежде чем… пытаться драться! Мы… теперь свободны. У нас есть… все время… в мире. — Свобода, — повторяет леди Наган. Она пробует слово на языке, оглядывает лабораторию и наслаждается новыми видами, новыми запахами, новыми звуками. Она думает о зоопарке, о продуктовом районе и обо всех блюдах, которые она наконец-то сможет съесть. Она думает об океане и о купании на пляже. — Конечно, профессиональные герои все еще ищут нас. — Я летаю… очень быстро, — говорит малыш. — Они не… поймают нас. Но если… мы хотим отдохнуть… мы можем перелететь… через океан… и найти убежище… где-нибудь еще. — Что насчет твоей мамы? Разве ты не хочешь ее увидеть?       Он моргает и отворачивается. Перепончатые крылья крепче прижаты к его бокам. — Я выгляжу… совсем не похоже… на ее сына. — Она все еще любила бы тебя, — говорит леди Наган. — Ты все еще ее сын, что бы с тобой ни случилось.       Свист, свист идет его хвостом по земле. — Я не знаю. Нет.       Леди Наган какое-то время изучает его, то, как он становится маленьким рядом с ней, и решает, может быть, ребенок еще не готов вернуться домой, но они точно не поедут за границу, пока он хотя бы раз не увидит свою маму. Он заслуживает этого и даже большего. — Давайте пока не будем об этом беспокоиться», — говорит она. — Я все еще инвалид. Здесь есть окно? Я хочу увидеть солнце.       Малыш позволяет ей обнять себя за плечи, чтобы поддержать себя, а затем сопровождает ее вверх по лестнице на крышу. Он толкает дверь когтистой ногой, и свет, льющийся внутрь, заставляет ее глаза так сильно слезиться, что ей приходится прикрывать их.       Но…       Но вот они, на крыше какой-то заброшенной больницы, смотрят на большой город. В небе облака, запах уличной еды доносится ветром, вдалеке слышен шум машин. Повсюду слышны разговоры, смех и звуки людей. На ее коже тепло солнечного света.       Ее глаза еще немного слезятся, а затем она вынуждена вытереть слезы. Это было так давно. Так чертовски долго… — Если бы ты умерла… той ночью, — сурово говорит малыш, — ты бы никогда… не увидела этого… снова. — Ага, — выдавливает она сквозь ком в горле. — Ага. Ты прав. Прости, малыш. В следующий раз буду осторожнее. Это… я хотела… так долго… — Изуку. — Хм? — Мое имя. Изуку.       Леди Наган улыбается, даже когда ее зрение расплывается. — Изуку… Какое хорошее имя. Так приятно наконец-то познакомиться с тобой, Изуку. Я Эсуми. — Эсуми-нее. — Ты действительно собираешься называть меня так, сопляк? — Я напоминаю тебе… мы теперь вместе… так что не… выбрасывай… свою жизнь снова… хорошо? — Хорошо. — Обещаешь?       Трепетный смех. — Обещаю.       Она стоит на крыше и плачет, переполненная радостью, горем и свободой одновременно, а он сидит там с ней, тихий. Вместе они смотрят на мир живыми.