Достигнуть одиночества

Леви уже час сидел в этом кабинете, особо не двигаясь, опустив голову вниз, в миллионный раз рассматривая осточертевший стол, без которого он последние года не мог представить свою жизнь. Документы на деревянной столешнице были ровно сложены, хоть и чуть запылены — Леви не любил прибираться здесь. Это противоречило его природе, но являлось таковым. Раньше, когда Эрвин был жив, он часто проводил здесь час за часом, разговаривая со своим командором, попутно протирая бесконечные папки и стопки на полках, что с каждым днём заполнялись всё сильнее. Леви повернулся, выходя, казалось уже долгое время, из бесконечного оцепенения, всматриваясь в привычную потемневшую комнату — теперь она почти не менялась. Она была проклятым музеем, склепом его потери.       Когда Эрвин умер, он не плакал — над мёртвыми плачут дети. Леви видел слишком много смертей, слишком много крови, и удивиться он не мог. Он сам отправил его на смерть, и удивляться он не имел права. Но как это было противно, как мерзко стало ему, когда он осознал себя ребёнком, кричащим, плачущим в душе.       Ему так его не хватало, что хотелось умереть. Умереть и не чувствовать бесконечную скорбь, боль и всепоглощающую ненависть к себе. Он не просто убил его — да, косвенно, но так точно, — а ещё и не смог выполнить предназначение. Леви прижал пальцы к глазам; было холодно — огонь в камине не горел уже очень давно. Тот последний приказ командора, ради которого тот пожертвовал жизнью, та последняя просьба Эрвина, ради которой Леви отправил его на смерть.       Руки с силой ударили по столу, заставляя документы подпрыгнуть. И теперь тот, чья смерть была предотвращена чистой случайностью, сидел в катакомбах, наслаждаясь своей жизнью, своим выживанием. Чёртов Зик Йегер сейчас был так близко — только спустись: тебя везде пропустят. Достань нож, меч, пистолет — что угодно, неважно — и приди туда, перережь горло, пусти пулю в такое противное лицо, да хоть придуши, но только убей, лиши жизни за всех тех, кто был так бесправно уничтожен за то время, пока Зик находился в этом чёртовом мире. Руки сжимались — он не мог.       — Сука… — тихо вырвалось из прижатых друг к другу до скрипа зубов. Кулаки болели от силы, которая была к ним приложена, в отчаянии, не могущие ничего, что не привело бы к ненависти к себе, увеличенной в сотни раз. Какой же он эгоист.

***

Он прислонился к стене минут уже, наверное, десять назад, всё ещё не решаясь воплотить такую шальную мысль, в короткий срок заполнившую его голову до краёв. Он правда это сделает? С тяжёлым выдохом он оттолкнулся от каменной холодной поверхности и направился за угол, как бы подтверждая — да, сделает. Как бы настраиваясь, переставая спорить об этом с самим же собой. «Как бы» — в некотором смысле этими словами можно охарактеризовать его настоящую жизнь. Жизнь после того, как Эрвин погиб. Он как бы умер, верно ведь? Леви живёт — хотя не должен жить, но и умереть ему нельзя — с этой противной мыслью не первый год, но осознать он не может до сих пор. Будто дьявольский, собственный голос внутри шептал: «Зик совсем рядом, чуть ослабить контроль — от него ничего не останется». Затем голос добавил: «И от тебя тоже». И ведь кажется даже сейчас, что Эрвин где-то там, в своём тёплом кабинете, из которого он выходит не так часто: работа отнимает слишком много времени. Но Леви даже любил это, любил знать, что Эрвин всегда там, всегда ждёт, но теперь это не так. И в это так сложно поверить.       Покачиваясь (да что с ним сделала жизнь?), Леви тихими шагами проскользил, плохо отрывая ноги от земли, до двери; он всегда ходил тихо, что не услышишь — привычка ещё с детства. Аккерман опустил голову вниз, замыленными глазами, наконец, замечая солдата, сидящего на пыльной земле. Он укрылся зелёной накидкой, облокотился на грязноватое ружье и, чуть храпя, спал, хотя, стоит сказать, делать ему этого было нельзя. Зику нельзя было доверять, что бы тот ни говорил. Леви тоже когда-то спал подобным образом — на вылазках за стены, когда они ехали всю ночь, и сомкнуть глаза в той ситуации было бы равно самоубийству. Леви никогда не был слабохарактерным, а потому удачно делал вид, что с ним всё в порядке и нет никакой вероятности, что в следующую секунду он свалится с лошади от усталости. Но в такие моменты он смотрел на Эрвина — именно этот человек никогда не хотел спать, он слишком сильно желал эту свободу, слишком сильно хотел узнать, что такое и эта свобода, и эта истина.       Леви уже было потянулся к солдату, но отдёрнул руку. Какая разница, будет он спать или нет? Аккермана всё равно найдут, если он действительно выполнит то, что задумал. Так зачем и мешать? Леви помахал головой, выбивая из неё ненужные мысли, и открыл тяжёлую дверь. За ней было темно; повеяло сыростью. Он пошёл туда, даже не думая о том, чтобы зажечь свечу. Ему не нужно было видеть, чтобы спуститься по длинной лестнице с капельками на ступенях; он словно знал, куда нужно повернуть. Леви чувствовал его, знал, где он находится, и шёл в точности туда, куда было необходимо.       Он вспомнил своё детство — подземный город, где все были врагами. Там не светило солнце, оттуда нельзя было сбежать, и каждый встреченный там мог оказаться твоим же убийцей. Но теперь враг был только один, и Леви приближался к нему. Было так темно, что глаза можно было бы просто закрыть. Аккерман ничего не слышал, будто его уши были заложены, — голову переполняло слишком много мыслей, не позволяющих обратить хоть долю внимания на окружение. Страхи и переживания заполняли мозг доверху, но побеждала лишь одна, словно уничтожая все другие: «Убить, избавить мир от Зика Йегера!»       Нужная дверь нашлась быстро — она не была примечательной, но Леви точно знал, что это она. Он запомнил, ведь сам привёл его сюда. Воспоминания не приходили открыто, но словно ощущались рядом; с каждым шагом холодная ярость захватывала всё его тело с невероятной силой. Она заполняла его всё больше — он приближался к цели. Ещё шаг, и он у нужного прохода. Там останется расстояние на небольшой прыжок, и Леви будет стоять прямо напротив него, отделённого лишь одной решëткой. Он сделал последний выдох, надеясь укротить невероятную злость, словно морской шторм, бушующую в нём. Не вышло. Плюнув на это, не помня себя, он ринулся вперёд и мог бы разбудить всех, если бы в этом тёмном подземелье был кто-то, кроме него самого и Зика. Осталось лишь одно — достигнуть одиночества.       Его лицо оставалось таким же, как обычно, словно не давая ярости выйти наружу до того, как он достигнет цели. Коснувшись рукой холодного металла прутьев решётки, он достал из кармана небольшой ключ, всунул его в отверстие в замке, прокрутил и оставил там. Но затем, подумав, вытащил и отбросил в сторону — он не собирается запирать за собой дверь, ведь бежать уже будет некому. Аккерман аккуратно, в предвкушении открыл решётчатую дверь.       — Леви? — Зик протёр глаза, привставая. — Зачем ты пришёл? Сколько вообще времени? Сейчас но… — он посмотрел на Аккермана и понял, что-то явно не так. — Что с тобой?       Но Леви не ответил, подошёл ближе, смотря безумным взглядом прямо в глаза. Зик видел такие глаза лишь однажды, когда был ещё кандидатом в войны. Они принадлежали одному мальчику, ушедшему так же быстро, как и пришедшему. Зик слышал, что тот парень был казнён вместе с семьёй за то, что убил марлийского солдата. Тогда Йегер не поверил в это, но теперь он не мог сомневаться — сейчас в глазах Леви он видит жажду крови. Леви положил руки на его плечи, а Зик не смог сдвинуться с места; страх сковал всё тело, время тянулось бесконечно.       — Леви? — выдавил Зик стихшим голосом, но тот и не подумал его слушать.       Аккерман сжал его плечи, провёл по ним, оставляя синяки и, наконец, достиг шеи. Сжал, услышав такой приятный хрип. Он нажал сильнее, давя большими пальцами прямо на горло, не остановившись даже тогда, когда краснеющий Зик схватил его за запястья. Он чувствовал такое облегчение, такую радость, словно, напившись, воплотил мечту.       Леви, ты действительно хочешь убить его сейчас?       Да, он так хочет этого! Сейчас единственное, о чём он мог думать, — возмездие. Возмездие за всё это. Ему плевать на всю разведку, погибшую тогда, ему плевать на планы всей Элдии — сейчас он мстит за одну единственную жизнь, которую мог спасти, но не спас. И даже не выполнил последний приказ. Но сейчас он сделает это.       Леви, остановись. Это приказ.       Он остановился, роняя задыхающегося Зика на пол. Он не может убить его. Только не сейчас. Он своими руками же погубит то, ради чего умер Эрвин. Ради чего Леви его убил. И всё вновь окажется бессмысленным. Леви так хотелось разрыдаться, вскричать, словно маленький ребёнок, но эту способность он потерял ещё в детстве. Аккерман присел на корточки рядом с кашляющим Зиком: тот пытался побольше вдохнуть, хрипя от боли в горле. Ничего, он же человек-титан — выживет.       Леви взял его за волосы, потянул вверх, заставляя ненавистное лицо оказаться на уровне его глаз. Он посмотрел в широкие от недостатка света зрачки своей неудавшейся жертвы. Тот не обратил на это должного внимания, даже не посмотрев в сторону обидчика. Он что, настолько привык страдать?       — Ненавижу тебя, — сквозь зубы зарычал Леви, сжимая светлые волосы сильнее, желая вызвать как можно больше боли. Зик был таким жалким в его руках, но Аккерман не был тем, кто был бы способен его пожалеть.       Он снова кинул его голову на каменный пол, поднялся и пнул лежащее внизу тело со всей силы. Солдатский сапог прошёлся по животу, выбивая остатки воздуха из Зика. Пнул ещё раз и ещё. Становилось легче. Он поднял его, не ощущая почти центнер веса в руках, прижал к толстому металлу решётки, ударил прямо в лицо, чувствуя костяшками ладони, как ломается под ними челюсть. Зик выплюнул кусок зуба, схватившись пальцами за прутья. Леви резко нагнул его вперёд, заставляя впечататься лицом в подставленное колено. Йегер почти упал, но его поймали за руку, притянули и, попутно разрывая связки, с характерным щелчком сломали конечность. Зику, наконец, позволили упасть. Леви наступил на его спину, приподнял ногу и быстро опустил обратно, чуть ли не проламывая каблуком сапога хребет. Но Зик не закричал, а лишь покрепче сжал веки; он ждал того момента, когда Леви в конце концов надоест издеваться над ним.       — Какой же ты жалкий, — протянул Аккерман, поднимая тело за одежду — невысоко, но ощутимо — и кидая на низкую полку. Горячий пар поднялся, тонкими струйками заполняя воздух, постепенно восстанавливая проломленную челюсть. — Как жаль, что я не могу убить тебя прямо сейчас! — Леви снова сжал кулак, осматривая Зика который раз. Он думал, стоит ли избить его сильнее. А может, и оставить для следующего раза.       Леви, сжав кулаки, заглушающие желание всё-таки прикончить мерзавца, развернулся сразу всем телом так, что, если бы на нём была привычная накидка, она бы поднялась, сродни плащу, в воздух. Он тяжёлыми шагами направился к выходу, попутно ища глазами откинутый куда-то в сторону ключ — по первоначальному плану Зик должен был быть уже мёртв. Но его поиски остановились, как только до его ушей донёсся притихший, наполненный физической болью голос.       — Зачем, Леви? — спросил Зик, еле поднимая руку, собиравшуюся стереть кровь с лица.       — Что? — переспросил Леви, наверное, слишком уж громко. Он и поверить не мог, что после всего Йегер заговорит с ним.       — Зачем ты сделал это со мной, Леви? — чуть скорчившись от боли, Зик выпрямился, но сразу перевалился дальше, упираясь локтями в колени. Он говорил без злобы, но с некоторым интересом. — За что именно ты сделал это со мной?       — Ты действительно не понимаешь? — Леви вновь повернулся к Зику, прожигая холодом ледяного взгляда. Он подошёл ближе на шаг, заглядывая в глаза с порванными капиллярами, в которых до сих пор отражался вопрос. — Да как ты можешь не понимать этого?       Аккерман оказался совсем близко, вновь опираясь руками о плечи Зика. Тот напрягся, кажется, всем телом, но не шелохнулся. Леви стало приятно хотя бы от того факта, что хоть тело Йегера по-настоящему боится его. Теперь боится, что руки вновь окажутся на шее и всё-таки докончат начатое.       — Хотя, правда, тебе, наверное, и плевать, — усмехнулся Леви над собственной глупостью. — Ты наверняка и не помнишь, как тогда превратил полразведки в фарш своими камнями. Тогда ты убил нашего командора. По совместительству, — Леви снова безумно прыснул, — дорого мне человека, Эрвина Смита. Вот за это я и избил тебя.       — Да? — Зик опустил голову, — могу понять твои чувства.       Повисла тишина; Леви не знал, что ответить. То есть ему настолько было плевать? Он ведь даже не выглядел виноватым, не попытался оправдаться. Зик просто принял это? В задумчивости Леви всё ещё стоял, опираясь всем весом на плечи Йегера. Но тот вдруг вновь поднял голову, показывая свои глаза, в которых горечь смешалась с решимостью, перемешивалась вновь прямо сейчас.       Зик приоткрыл рот, будто намереваясь сказать что-то ещё, выплеснуть, наконец, чувства, но лишь снова опустил взгляд, аккуратно берясь за предплечье Леви своей ладонью, начиная сжимать всё сильнее. В следующую секунду он встал, вмиг выпрямляясь, с силой пиная Аккермана ногой в пах. Тот скрючился от боли — он и забыл, как быстро восстанавливаются шифтеры. А даже если б и помнил, не смог бы предположить, что Зик будет способен ответить ему. Йегер, взяв его за воротник, буквально потащил его вперёд, с силой прижимая к твёрдым прутьям решётки, заставляя заболеть ещё и спину. Рука Зика перешла на горло, пока не сжимаясь настолько сильно, чтобы начать душить, но вполне справлялась с другой функцией — сдержать.       — Знай же, — Йегер выглядел разозлённым; в глазах была ярость, — что ты — убийца не меньше моего!       В следующий миг их губы неожиданно соприкоснулись, а Зик запустил свой язык в рот Леви, держа того за подбородок. Аккерман схватил Йегера за руки, попытался отодвинуть от себя, но этого не позволил ни Зик, ни его собственное тело. Оно словно хотело этого, просило, умоляло и заставляло чувствовать. Из глаз полились слёзы — как же давно Леви не плакал. Ощущая влагу на лице, он перестал сопротивляться, отдался неправильному желанию, полноценно отвечая на поцелуй. Он ненавидел себя за это, но сопротивляться собственным чувствам было в сотни раз сложнее. Обнимая ненавистного Зика за плечи, Леви почувствовал большие тёплые руки на талии, аккуратно плывущие к застёжкам на одежде. Они не остановятся на поцелуе, и Леви будет винить себя за это ещё сильнее. Да, так даже лучше — будет винить за всё и сразу. Сразу пустит эту чёртову пулю в лоб вместо того, чтобы убиваться каплями яда.       Он позволил расстегнуть свой ремень, снимая и с Зика его куртку, уже вынимания неподдающиеся пуговицы из петель. Позволил снять с себя чёрную спецодежду разведки, оставаясь теперь с голым торсом, а в скором времени и в одном нижнем белье, которое так хотелось побыстрее скинуть, добраться до жаждущей плоти, достигнуть тепла, коего так долго Леви не мог себе позволить. Но Зик не дал ему сделать это, поднимая руки Аккермана выше — он всё хотел сделать сам. Скинув собственные штаны, разворачиваясь, Йегер почти уронил Леви на полку, навис сверху, очередной раз целуя. Они целовались долго, жаждали этого, забирая воздух друг у друга, почти пытаясь тем самым придушить. Леви, чувствуя такие непривычные уже прикосновения, не мог не ответить взаимностью, сжимая до ненависти приятную кожу, ощущая сокращения мышц под ней.       Зик сорвал с него нижнее бельё, одной тканью прикасаясь к возбуждённому донельзя члену, но не делая большего. Очертил вокруг, опустил руку, сжимая и перебирая яички пальцами, вызывая у Леви всё большее желание. Зик поднял его бёдра выше, сгибая в коленях, заставляя Аккермана вздрогнуть от лёгкой щекотки внутренней части бедра. Облизнув пальцы, он приставил их к Леви, приподнимаясь и смотря прямо в глаза, ловя каждый вздох, каждое движение мускул лица и, самое главное, каждый взгляд. Такой желающий, он словно говорил: «Если ты сейчас остановишься, я убью тебя и обязательно умру сам».       Сильные пальцы вошли легко, раздвигая теплоту вокруг себя. Вошли сразу два, двигаясь внутри, раздвигаясь, нажимая сильнее. Они не были такими уж длинными, но Леви ощущал, словно они проходятся по внутренностям, заставляя чувствовать себя всем телом. Аккерман, вздохнув, вздрогнул, чувствуя, как количество пальцев в нём увеличилось. Было так хорошо, что Леви не мог понять: Зик делает это настолько приятно или же он так хочет этого, что воспринимает слишком чутко. Но все мысли из головы выбились, вытянулись вместе с пальцами, покинувшими его тело.       Леви толкнул Зика в грудь, заставляя приподняться; оттолкнулся от полки сам, оказываясь у Йегера на коленях. Он развернул его, помогая собственными бёдрами, до боли прикладывая к стене. Затем сорвал с Зика нижнее бельё, чуть не порвав пропитанную смазкой ткань, освобождая жаждущий член, проводя по нему рукой, ощущая в ней тепло, которое так хотел почувствовать внутри.       Облизав руку — Леви знал, что это не окажет достаточного эффекта, но так ему было легче, — он прошёлся ей пару раз по возбуждённой плоти, очерчивая головку и ловя несдержанный стон Зика. Недолго думая за неимением времени, он убрал руку, приподнялся и начал аккуратно присаживаться на просящий член. Тот неохотно раздвигал плотные стенки, но натиск и желание Леви были намного сильнее. Держась за плечи Зика, он сел до конца, привыкая к напору внутри, которого жаждал столь долго.       Но Йегер, будучи истинным приверженцем своей фамилии, долго ждать не собирался, да и Леви именно этого и хотел. Зик, подмахнув бёдрами, тем самым чуть подбрасывая Аккермана вверх, двинулся в нём, вызывая стон тянущего наслаждения, проносящегося по всему телу, заставляющего пальцы на ногах сжаться. Двинулся ещё раз и ещё, заполняя небольшую камеру тяжёлыми вздохами вперемежку с общими стонами.       — Ненавижу, — царапая до кровоподтёков кожу и оттягивая волосы, а за ними и голову Зика назад, выдохнул Леви. — Хочу убить, — сказал он, притянутый большими руками Йегера к тёплому телу, сжимая в зубах покрасневшую кожу шеи. — Хочу придушить, — прошептал он в поцелуй, обнимая за плечи так крепко, как сейчас мог, ощущая на талии тепло сильных ладоней. Из глаз снова пошли слёзы и отчаяния, и горечи, и удовольствия одновременно. — Я ненавижу тебя, Зик! — так громко, как мог, прорычал Леви, чувствуя долгожданный, такой приятный оргазм, сразу сжимаясь всем телом, ощущая вырвавшуюся на волю полужидкую массу прямо внутри себя.       Кончив, он всё ещё был на нём, так и пытаясь восстановить громкое, горячее дыхание. Он мог слезть с Зика, но не хотел. Ему нужно было это тепло, он нуждался в нём, зная, что навряд ли получит его вновь. Через вечность, по ощущениям, длившуюся, словно миг, он отлип от такого приятного тела, привстал, чувствуя, как сперма сползает по бёдрам. Мерзость, но Леви знал, что такое слабое наказание не может считаться таковым. Его ждёт другое — от себя самого. Долгое, убивающее, неразумное, но такое необходимое.       Даже не посмотрев на Зика, он подошёл к своей одежде, поднял её, сокрушаясь по поводу того, что её придётся самостоятельно отстирывать от всего, что сейчас было на его теле. Начал надевать, повернувшись в сторону решётки. Застегнул ремень и, будто на одном инстинкте, повернулся, не отдавая себе отчёт в собственных действиях. Осмотрел всю до сих пор сидящую фигуру — и правда, Зику-то торопиться было некуда — и заглянул в глаза, неотрывно смотрящие прямо на него. Как они похожи. В сущности своей они так похожи. Они находились по разные стороны, но так похожи. Эрвин всегда следовал своей цели, пусть это часто и помогало «человечеству». С Зиком тоже — шёл за своим, невзирая ни на что. Они находились на одной орбите. Кто-то на уровень ниже, кто-то — выше, но факт остаётся фактом. Но у них было одно большое различие — Эрвин бросил свою мечту и умер, а Зик сидит сейчас перед ним. Нет, не «бросил» мечту. Это Леви заставил бросить. И, даже если это не так, он не может думать иначе. И даже сейчас он видит в Зике схожесть — видит некоторое подобие в чертах лиц, в позе, в глазах. Но видит и разницу, и она не позволяет забыть — перед ним далеко не Эрвин.       Леви оделся, стараясь двигаться так, чтобы пятна не были так сильно видны на одежде. Взял с пола давно подмеченный ключ и вышел за дверь, закрывая её за собой, не говоря ни слова. Вставил ключ в замочную скважину, прокрутил и убрал его в карман. Хотел уйти, но с губ почти сам слетел вопрос.       — Зик, — Аккерман поднял голову, замечая, что взгляд Йегера, видимо, так и не отрывался от него. — Почему ты назвал меня таким же, как ты, убийцей?       — А, — Зик будто бы совсем забыл, что было несколько минут назад, принимал более привычную для себя позу. Он облокотил руки на колени, приложив пальцы к подбородку, сминая волосы бороды. Единственное отличие — он был полностью голым; и только привычные очки были на нём. — Ты ведь знаешь, что все титаны были людьми, которых, в принципе, можно было спасти, да? — Леви кивнул головой в знак понимания. — А теперь подумай, скольких ты убил ради, в сущности, бессмысленности, которую понял недавно. Убийство из незнания, убийство из нежелания знать — всё одно в итоге. И более того, Леви, ты продолжаешь убивать, теперь понимая необходимость этого. Наше сходство именно в этом понимании. Может быть, именно поэтому меня тянет к тебе, а тебя — ко мне.       — Я убивал либо для человечества, каким оно было для меня, либо ради защиты собственной жизни, — парировал Аккерман, смотря на оппонента с вызовом. — А скольких убил ты?       — Слишком многих, Леви, — Зик протёр глаза, — но моё человечество действительное, а не мнимое. Достигнутая цель превысит все жертвы. Жертвы ради цели заставляют нас быть сильными, хоть сегодня, согласись, мы и были слабы. Я сделаю всё, чтобы спасти человечество. А ты?       — Хах, — Леви глухо усмехнулся, и хищная, страдающая улыбка исказила его губы. — Возможно, ты прав… Но знаешь, — через секунду вновь начал он, — я всё равно убью тебя, Зик. Не сейчас, но обязательно убью. — Леви развернулся и лёгкими, как и всегда, шагами пошёл по длинным тёмным коридорам обратно на поверхность. Сейчас оставалось только надеяться, что охраняющий солдат всё ещё спит. — Я обещаю тебе! — последний раз с вызовом и скорбью смотря в глаза, пообещал Леви, в следующий миг скрываясь за углом.       — Я знаю, Леви, — горько усмехнулся Зик, говоря это самому себе в полный голос, не слышный никому в пустой камере. — Я знаю. Но перед этим я спасу человечество.