Где найдёшь

– Муля, – говорит Святотатыч, – мне вообще-то даже уже не сорок. Плеват’. Я тебя вот таким вот помню, как ты из отряда бежал мне навстречу, руки, как крылья, раскинув, планировал на ветру, и звенел во все горло от радости, чтобы тебя ловили. Плеват’. Когда Муля был вот таким вот, Святотатыч, конечно, ловил. Когда Муля закончил отряд, всё равно мог бы выебать, не терзаясь. Инцест без инцеста, душевный инцест – плевать и плеват’. Кто Святотатыча знает, знает и то, что он выбирает работать с проверенными людьми. Да и сейчас, когда Святотатычу даже уже не сорок, а Муле, страшно представить, почти двадцать пять, дело вовсе не в том, будто бы Святотатыч не может. Может. Может, даже и хочет – не то, что бы сильно, но вообще-то да, мальчик славный, эти плечи широкие, таврские скулы, длинные ноги, эх. Просто Муля не хочет ебаться. Муля хочет с ним быть. Святотатычу давно пора перестать уже париться и взять под опеку какой-нибудь там отряд, а не вылавливать способных мальчиков по всему Порту, но он так не может, нет, не его методы, потому что ведь никогда не знаешь заранее, где что найдёшь. Муля смотрит не на него, а куда-то в сторону. Говорит – он вообще-то ужасно сер'ёзно. Что он всё понимает, что Святотатыч таких, как он, мал’чиков, может перебират' лениво, мал'чики сами будут встават' перед ним на колени, успевай тол’ко за щеку заправлят’. Их же много, таких мал’чишек, что грезят морем и контрабандой, и Святотатыч вот так работает. А Муля не захотел в контрабанду, Муле Педали милее руль и педаль. Муля грезит одним престарелым контрабандистом. Не шутил бы ты так, мальчик. Знаю я вас. Нет, не знаеш’. Ты себя знаеш’, и то, что когда-то было. А я очен’ хочу, понимаеш’, но тол'ко не вместо кого-то, если вместо — то лучше не надо вообще. А если решиш'... У меня два билета ест’, в филармонию. Приезжает какой-то совсем необычный оркестр, на афишах у них электрические гитары, ты представ’, какой будет звук? Ну пойдем. Ну давай попробуем. А понравится — сходим куда-то ещё, поцелуемся, может, на трет’ем свидании, и посмотрим, как пойдёт дал’ше... Муля прёт, будто лошадь. Экспансия таврская. Святотатыч слишком старый и скучный, чтобы что-то такое пробовать. Мулю целует он в тот же вечер. – Где я так проебался с твоим воспитанием? – говорит Святотатыч. – Меня Община воспитывала, – обижается Муля. Ага, в перерывах между отрядскими буднями и святотатычевским покровительством, и где только время нашла? Община давно, в революцию, была вся такая передовая, а теперь цепляется за традиции – говорят, сохраняют менталитет. Муля Педаль, в тельняшке, в кожанке, ужасно старомодный под всем этим барахлом, и хуй знает вообще, что у них там в Общине за воспитание. А его ведь не филармония соблазнила. Гитары от электричества – занятно, как в научный музей сходить, Муля ловит от них какой-то особенный драйв, а самому Святотатычу – понравилось, да, но не до мурашек, не до отвала башки. Но два билета. Два билета – это серьёзно, как в старшем отряде. Никогда не знаешь, где найдёшь. Святотатычу даже уже не сорок, разница между ним и Мулей даже больше, чем между ним и Серёжкой – только Муля, без шуток, не замечает. Муля Педаль – тавр старомодный, и косу даёт расплетать себе лишь в темноте перед сном. – Там твой мальчик вернулся, – говорит ему Зина однажды. Какой ещё мальчик? Муля ездит почти всегда в черте города, а это не те масштабы, чтобы представлять для Зиночки интерес. – Из Ирландии мальчик, – звучит как зачин какой-то его нелегальной британской шутки. – Тот, который весь из себя. Всем хорош человек, всё-то знает, но вот память у Зинки как челюсти у бульдога. Раз вцепился, то не отпустит, разжимай ему зубы потом. – Скажешь, не было повода помнить? Однодневок я в голове не держу, – Зина фыркает, но шутя – обидеть его таким невозможно. Оказалось, имел в виду Гуанако. Святотатыч найдет Гуанако, вытащит из петли. Даст заслуженного леща. Устроит в рейс на "Курёхине". Пусть плывет себе нахуй, большой уже.