Гнёздышко

      Косыгина рассматривает резные ворота и грустно ухмыляется — что может ей предложить очередная группа шаманов с бубном? Её горе в огне не горит и в воде не тонет, сжирая душу и разум изо дня в день. Такую боль не прогнать мантрами и не выместить агрессией над животными, принесёнными деревянным идолам в жертву.       На службе Эльвира себя удержала стальным характером и безупречной репутацией, но вскоре дело Чёрной Метки отдали другим, а её саму отстранили — на время, чтобы она смогла оправиться после потери мужа и единственного сына.       Ни одна церковь не могла дать ей то, чего она искала — объяснения. Что это за Господь, который позволяет беззаконию разрастаться по его владениям, как сорняку по заброшенному саду? И почему он не даёт подготовленным людям сжигать заразу до корней, обременяя их рамками закона и веля смиренно смотреть, как погибает всё живое? У признанных божеств ответов не было, и Косыгина обратилась к непризнанным.       Местный монастырь быль чуден — дорога к покошенному временем и сыростью бараку лежала через широкий дворик, усыпанный зерном и объедками. Во дворе хозяйничали крупные, откормленные, словно на забив, вороны. Птицы были повсюду: они то чёрным ковром устилали лужайку, то взметались в воздух, как комки пыли, то проскакивали через выбитые окна в дом. Будто людей здесь и не было.       На встречу Косыгине вышла облачённая в чёрную мантию женщина. Вороны разом устремились к ней, обрамляя её силуэт, окружая со всех сторон так, что ближе трёх метров не подступить. Она здесь хозяйка и даже хаос природы ей подчиняется, у неё еду вымаливает.       — Наталья Разумовская, — кивает женщина.       — Эльвира Косыгина, — Эля едва перекрикивает шум, поднятый птицами.       — Мы рады приветствовать вас в нашем храме. Пройдёмте внутрь, — но Разумовская не сдвинулась с места, выжидая, когда Косыгина сама подойдёт к ней ближе, в змытый ветром перьевой ворох.       Только перед самим входом вороны стали отлетать обратно на двор, темень своих крыльев сменяя на темень узкого коридора. Под ногами скрипят старые половицы, но походка хозяйки бесшумна. На встречу им выходили люди в тёмных одеяниях, жадно глядели на гостью, но на приветствия не отвечали.       — У нас не принято говорить, чтобы не спугнуть птиц, — объяснила Наталья, отпирая гостевую комнату. Света в той было не больше, чем на лестничной площадке, а на стенах не было никаких признаков принадлежности дома к какой-либо религии.       — Как жаль, ведь именно за беседой с вашими людьми я и приехала.       — Боюсь, из местных людей с вами буду говорить только я, — ответила Разумовская.       — Вашей компании мне вполне достаточно, — настало время платить за гостеприимство ответным вниманием. Оно не означало, что Косыгина в один миг прониклась аскетичным образом жизни служителей, но что-то в хозяйке храма её определённо притягивало.       Хозяйка, Кутха наставница — Наталья Разумовская. Раньше вместе со своей сестрой числилась основательницей новейшей социальной сети Vmeste, теперь возглавила Храм Тёмного Кутха. Однажды во сне ей явился образ Тёмнейшего Господина и «наказал волю его в слова и грамоту излагать». Сестра Натальи, София, долго пыталась найти ей врачей, психотерапевтов и психиатров, а потом и вовсе сдала в сумасшедший дом, где Наталья написала большую часть своих трудов, по которым живут сейчас последователи Кутха.       Удивительным образом Косыгина действительно находит себя заинтересованной в их разговорах. Всю последующую неделю они проводят вместе, разделяя шумный, полный домашних хлопот день и тихий, разделённый только молитвами вечер. Наталья очаровывает, в последние их беседы Эльвира даже не вникает, слушая чужую речь словно пение. Наконец она высказывает своё желание присоединится к ним.       — Ты должна пройти обряд . Но перед этим ещё от православия тебя надо очистить, а это не многие переносят — у Кутха с крещённых спроса больше, — Разумовская впервые тараторит, взгляд устремлён в пол, будто она не верит решению Косыгиной. Она задыхается, выдавая весь план обращения, как наизусть зачитанный, впервые вдавливает из себя скромность, подобную служителям церкви, а не её хозяевам.       Эльвира молчит, внимательно изучает такие неожиданные изменения в поведении Наташи. Неужели она её посвящать не хочет? Считает недостойной или слишком слабой для принятия власти над еретеками? Вдруг Наталья поднимает на неё полные радости глаза, на щеках румянец, смотрит то ли как ребёнок, которому подарили большую шоколадную плитку, то ли как коршун на свежую мёртвую тушу, и Эльвира чувствует себя уже съеденной.       Близился день апостасия, а вместе с ним и имянаречения. Косыгине наказали неделю не мыться и не выходить из комнаты, говорить даже самой с собой запретили, а в последние сутки лишили еды и питья. Утром назначенного дня ей дали возможность раскреститься, а после за пришли, раздели до пояса и отвели в молитвенный зал. Там облили святой водой и приказали молиться.       Разумовская вошла всё тем же тихим шагом, и только свист розг в момент взмаха первым нарушил тишину. Вороны с криками вылетели из окон. Запели служители. Только Эльвира не могла проронить ни звука. Под градом ударов она снова принялась молиться.       Голова раскалывалась, она была измотана и едва не теряла сознание от боли. После покаяния в комнату внесли серебряную миску с куском замороженного сырого мяса.       — Раздели меж собой и Господином, — сказала Наталья, протягивая нож и указывая на одну из залетевших в комнату ворон.       Птица мороженным мясом не интересовалась — оно было ей безвкусно, запах напрочь отсутствовал. Да и верно ли будет делить что-то с Богом? Косыгина располосовала острием свою ладонь и выжала кровь из кулака на мясо. Прошло всего мгновение, и вороны статей слетелись на омытый кровью кусок. Строгое лицо Натальи озарилось смирным одобрением.       Уже позже Эльвиру заставили криком молиться до боли в глотке, отмыли и довели до комнаты, где она рухнула на кровать и впервые за последние годы своей жизни была готова почувствовать долгожданное спокойствие. Но что-то во тьме комнаты её настораживало, до последнего держа в сознании.       — Я тебя хочу, не жалуешь? Разумовская здесь — смотрит, любуется, ласкает.       — Ты Кутха смертная посланница — смертным тебе и приказывать, — Косыгина силы отвечать едва находит; последний их запас уходит вместе с дрожью, прокатившей по телу от услышанного.       Наталью во мраке не видно, её «Умница» словно звучит со всех сторон, а прикосновения рук на голой коже такие лёгкие, словно те плоти не имеют. Но берёт она её властно, зная, что Эля ей противиться не может, что она на неё право имеет, как Кутхом приставленная.       И нет же никакого Тёмного Кутха, нет смысла во всех этих святоплясках, даже смерть мужа и ребёнка Эльвиры — выдумка. Существует только Наташа, её заразное безумие и провал операции по накрытию новых поставщиков растительных психоделиков. Всё теперь гораздо хуже, гораздо сложнее.