и взгляд залит пурпуром

…И твоя последняя капля наступит только с твоим последним ударом сердца. Клуб мерцает изнутри и корчится в спазматической судороге, как при рвотном позыве. Брызги пурпурного неона, сладкая вонь мерцания, фиолетовые зрачки во тьме, такие хищные и жадные до всего, как и полагается обитателям нищего города-помойки. Как только Джинкс переступает порог, рядом с ней припечатывают какого-то щуплого пацана и надраивают его лицом пол, пока не видит охрана. На танцполе, высунув языки, беснуются человечьи дети, в воздухе витает газ — тут настоящая заправочная станция. По сцене носится никому не известный рэпер и через раз орет нечленораздельные слова песни, разрывая голосовые связки в мясо. Его глаз не видно из-за огромных квадратных очков, но очевидно, что эта звездочка мерцает сама себе и не знает, что у нее есть публика. Джинкс на секунду останавливается. Исполнитель, окончательно потеряв рассудок, спрыгивает со сцены — и его никто не ловит. Разметав черные волосы и изломанно вывернув суставы, рэпер изрыгает кровь и эпилептически извивается на полу, будто изувеченный жук. Передоз. Очки падают следом и отскакивают от пола, теряя линзу. — Ничтожество, — беззлобно улыбается Джинкс. Впрочем, жуки прикольные. Сложно дышать, и тусовка сдобрена кровью. Полумертвому выливают воду с мерцанием в стеклянные глаза, но это не помогает — поступок сродни тушению пожара бензином. Джинкс с хрустом давит запястье неудачнику — но не помогает — и бегом поднимается в кабинет Силко.

*

Названный отец сидит в кресле и со спокойным, сосредоточенным видом читает книгу. Кажется, что за стенами комнаты будто и не существует неоновой клубной мясорубки, макабрических танцев и музыкальной агонии. Джинкс громко хлопает дверью, и Силко оборачивается. — Джинкс, наконец, — мягким, слегка хриплым голосом говорит он. — Тебя долго не было. Где пропадала? — Аха-ха-ха, я просто… — Джинкс прикусывает губу, — взрывала штуки. Такие… всякие штуки. Силко напрягается, закрывает книгу и отставляет ее на край стола: — Какие штуки? Надеюсь, они находились не в верхнем городе? — Не переживай, па-а, — хихикает Джинкс и прислоняется к дверному косяку. — Все в пределах твоих владений! Джинкс, как и полагается примерной дочке-бунтарке, любит побесить старика бессмысленными выходками. Возможно, даже немного приврать о своих заслугах. Стрессовая седина украшает мужчин, не так ли? Быть причиной белых прядей волос — по-своему лестно и комплиментарно. — Ладно, потом обсудим твои похабные проделки, — вздыхает Силко. — Сейчас мне нужна твоя помощь. — Опя-ять? — театрально хнычет Джинкс. — Какая-то ты сегодня слишком игривая. — Это плохо? Силко собирает инъектор и говорит: — Просто сделай то, о чем тебя просят, и не ерничай. — Какой-то ты сегодня скучный. Силко вместо ответа разворачивается спинкой кресла к Джинкс и выставляет руку с инъектором на ладони. Джинкс в два прыжка оказывается на столе, в пространстве между стопками книг и светильником, и выхватывает шприц, сохранивший тепло ладони отца. — Я старый, мне положено быть скучным, — серьезным тоном произносит Силко, но Джинкс слышит, как он улыбается, пока никто не видит. — Ну да, ну да, — закатывает глаза Джинкс и постукивает ноготком по металлическому инъектору. В их сессиях — лечения? — есть что-то ненормальное и надрывное. Мерцание, каким бы благом оно не казалось, остается наркотиком. Сиять и блистать — это дорого, и глаза, залитые пурпуром, легко горят лихорадочным блеском эйфории и также легко тухнут: их можно посмертно выцарапать и разбить в стеклянное крошево. Фактически, Джинкс помогает ставиться приемному отцу — юная медсестричка понарошку, кудесница шприца и капельницы. Так неправильно, так болезненно, так сильно мажет, но… Такие моменты по-своему чувственны. И такие моменты принадлежат только им двоим. Силко позволяет только ей, Джинкс, раз за разом пронзать иглой его изуродованный глаз. Глаз, чье уродство — символ пережитого предательства, минувшей смерти и холодной тьмы в глубинах воды. Джинкс понимает это и лишь притворяется глупой. — Как прекрасны наши совместные игры, — слегка усмехается она, — па. Тысяча поцелуев иглой вместо губ. От дочки — папе. — Тебе не бывает одиноко? — спрашивает Джинкс. — Одиноко? Джинкс сидит на краю стола, закинув ноги на дальний подлокотник кресла, преградив Силко путь, прислоняется щекой к его жестковатым волосам и касается его ломкой шеи рукой. — Удивительно, что такой мужчина, как ты, все еще один, — объясняет она и натягивает на лицо устало-лукавую улыбочку. Силко на провокацию не ведется. Издав вдумчивое «хм», он размеренно говорит: — Джинкс, посторонняя женщина, перетягивая внимание на себя, помешала бы моему делу, моим планам на Заун, — Силко, как серьезный мужчина и воротила серьезных штук, конечно же, начинает со своей деловитости, своей занятости, но после добавляет: — …а также нам двоим. Он кладет руку на руку Джинкс и продолжает: — Найти женщину, которая могла бы тебя понять, выдержать и впустить в свое сердце, — непосильная задача, за которую я пока взяться не могу. Ты для меня дороже всех прочих людей на земле, Джинкс. — Ух ты… — с кокетливым смешком отвечает она. — Как мило. — Я уверен, что подавляющее большинство… «претенденток»… — Силко вздыхает, и Джинкс устраивается поудобнее, полулежа на его плече, предчувствуя долгую речь о жизни и всяких таких штуках серьезных. — Они бы злились и ревновали к тебе. До меня и так периодически доносятся скверные словечки про то, что я так за тебя трясусь, а ты даже не моя родная кровь. Они видят в тебе лишь уличную рвань… Безумку без сердца. Впрочем, и во мне они признают желчного старика, но терпят — куда деваться, если их существование — это результат моих трудов над Зауном. Растроганная, Джинкс сжимает инъектор между пальцев и, пересев на колени отца, говорит робким шепотом: — Я тоже люблю тебя. Она неловко смеется. — Я имею в виду… зачем тебе они, если есть я? Я же молодая девушка, в конце концов. До Силко доходит смысл сказанного — и то, какая любовь имеется в виду. Любовь иного формата, иного объема. Силко сохраняет маску уставшего безразличия — типа, все о'кей, штуки под контролем, но воображение Джинкс глитчит и искажает лицо мимолетными гримасами досады, отвращения, презрения — рисует детскими мелками поверх старческих морщин. Впрочем, ее чувства другой реакции вызывать и не должны. — Джинкс, — утомленным голосом говорит Силко, — я все понимаю, но я просто не вижу тебя в такой роли. Не представляю тебя в… постели. Ты моя дочь. Не любовница. — Да, я знаю… — с разбитым видом кивает Джинкс, и от стыдливости момента и уязвленности ситуацией мозг вновь сдавливается до писка в ушах, лишь бы до нового приступа не дошло. — Я плохая дочь. — Ну, не плохая, а своеобразная. Ты недолюбленное дитя, но меня не надо цеплять такого рода отношениями, чтобы я остался с тобой. Я буду рядом. Всегда. До гроба. — С чего ты решил, что это из-за каких-то детских травм? — неохотно возмущается Джинкс. — Я что, не могу влюбиться в статного мужчину постарше? — Влюбляться можно, — кивает Силко, — не более. Влюбленная дурочка. — Знаешь, ходят слухи, что ты меня типа потрахиваешь, — говорит Джинкс, сама не осознавая зачем. — Знаю, но меня не волнует трепотня уличных джанки и клубного отребья. — Силко вцепляется в запястье Джинкс, наводит инъектор на свой больной, залитый тьмой и лавой глаз и требует: — Давай, Джинкс, мне нужно лекарство. «Я бы хотела лизнуть твой глаз», — между делом думает Джинкс, пронзает зрачок иглой и соскакивает с колен. Поцеловала острым. Силко, вскрикнув, хватается за лицо и ломается в кресле пополам. Спустя некоторое время он выпрямляется, расслабляет плечи, смотрит на Джинкс, тяжело дыша, — и его взгляд залит пурпуром. — Как прекрасны наши совместные игры, па.