Слова не нужны

Кейя знает, что у него проблемы. Нет, правда — он ни дурак, ни слепец, он понимает: если долго смотришь из окна башни Ордена и думаешь, что в принципе лететь не так уж далеко, то это нехорошо. Это хуёво, если быть точным. Но Кейя не хочет лететь. Он в принципе летать не любит — на земле оно как-то спокойнее. У Кейи нет проблем с агрессией. Серьёзно, он не горит жаждой разрушения — в свое время уже наразрушался так, что теперь тошнит. Саморазрушение? Смешно. За спиной конечно шепчутся, что так бросаться в бой можно лишь от большой любви или горя, но у Кейи причины свои, и с ними он планирует уйти в могилу. Если останется что хоронить. У Кейи, если так поглядеть, вообще нет проблем. — «А плесну-ка я вам еще, сэр Кейя!» — Если поглядеть. — «Пустяки, позвольте лучше мне за вами поухаживать. Еще бутылку за мой счёт!» — Но не приглядываться. Это похоже на осколки чего-то некогда большого и внушительного. Мелкое, раздробленное на неприметное крошево — так сразу и не увидишь, если не знаешь, куда смотреть. Кейя вот не знал. Не сразу понял. А надо было. — «Сэр Кейя, мастер Джинн просила передать. . .» — «Не стоит, Доннован, лучше я к ней зайду сам». — Надо было, пока это еще не выходило за рамки того, что люди так любят принимать за любезность. Кейя не умеет доверять. Нет, может, конечно может — разве он не отличный командный игрок? Отличный. Лучше не сыщешь. Но вот твёрдо рассчитывает Кейя только на себя. И это не даёт ему покоя. Это мешает, как мешает камешек, забившийся в сапог — поначалу все довольно безобидно. Но рано или поздно на ступне будет глубокая и незаживающая рана. Рано или поздно ты встанешь с кровати — и поймешь, что не сможешь даже ходить. «Ты просто избегаешь людей», — как-то раз сказала ему сестра Розария, которую он видел на паре служб, и Кейя рассмеялся. Что? Он? Избегает? Дорогая, посмотри вокруг, здесь одни мои сослуживцы, и каждый из них скажет, что я ему если не друг, то отличный товарищ! «Да. Потому что ты избегаешь, а не тебя избегают», — пожала плечами Розария. Допила свое вино и ушла, а Кейя. . . Кейя задумался. Задумался — прямо в тот самый момент, когда в очередной раз со звоном подбросил свою монетку, чтобы понять: права Розария или нет? Кейя пригляделся. И смог убедить себя в том, что затошнило его от последней бутылки вина. С тех пор покой Кейе только снился. Ну, в те счастливые ночи, когда он засыпал раньше четырех утра. Почему он избегает тех, кто не избегает его? Почему подбрасывает эту долбанную монетку, когда не в силах решить, что делать? Почему стоит ему заметить, что кто-то отвечает симпатией, ноги сразу несут прочь? Почему это видит Розария? Почему? «У тебя на лице все написано», — выдыхает вместе с дымом Розария, и в грудь толкается ленивое возмущение: вообще-то Кейя даже не успел раскрыть рот, — «Ломаешь комедию. И актёр из тебя никакой». «Но они верят», — Кейя улыбается, и у Розарии, как у рассерженной гончей, дергается верхняя губа, — «разве не в этом смысл?». Не в этом. Кейя отлично понимает это, когда неловко шаркает каблуком на ковре перед неодобрительно нахмурившейся Джинн. Не понравилось отряду скаутов, что он поднял сразу троих руинных охотников, понимаешь ли. А как еще было избежать лишних смертей и отбиться от дюжины похитителей сокровищ вчетвером? — «Изначальный план не сработал, Мастер, пришлось действовать по ситуации». — Как еще объяснить, что не предугадать можно лишь тот план, которого не было с самого начала? «С потерей печени последние мозги ты вряд ли растеряешь», — хмыкает Розария за его спиной, и Кейя едва бутылку не роняет прямо с Мыса Веры. Да что же ей неймется-то, в самом деле? — Собор изменил решение, и пьянство нынче стало грехом? — Розария морщится и нервно прокручивает на пальце скрытый клинок. — Пойдем. — Трижды. Кейя считает вместе с толчками пульса у себя под языком. — Куда? — За мной. — Очень содержательно, сестра. — Кейя недоверчиво хмыкает. Но идет. Неспешно, почти вразвалочку: будто ему некуда спешить. — И что же вы собрались со мной делать в эту тёмную, безлунную ночь? — Увидишь. Будто дурной, настоянный на отвратительно сладком портвейне интерес не гонит его вперед.

***

А может быть Дилюк был прав, и судьба Кейи — глупо сдохнуть после очередной попойки. Но с «глупо» Кейя бы поспорил. — Если сестре хотелось немного тепла и любви, она могла просто ска. . . — Помолчи. — Надо было хорошенько изъебнуться, чтобы поиметь шанс сдохнуть после того, как сестра Собора надежно заломила тебе руки за спину, примотала к табурету и крепко завязала твоей же рубашкой глаза. — И подожди немного. Я скоро вернусь. — Нет, серьёзно, глупостью тут и не пахнет. Так и тащит ёбаным абсурдом. Кейя честно пробует вырваться. Потом — выпутаться: в тот момент, когда Розария играючи взяла его в болевой, Кейя мигом протрезвел. Но тщетно. — Сука. — Сестра Розария свое дело знала. Кейя дергается изо всех сил и морщится от того, как ноют плечи. — Розария! Не смешно, развяжи меня сейчас же! — Кейя кричит в темноту и злится от её равнодушия все сильнее. Спустя пять минут злость сменяется гневом. Спустя десять — тревогой. Спустя полчаса — откровенной паникой с яростью напополам. Нахрена он за ней потащился? Нахрена повелся как последний идиот? Нахрена он ей сдался-то вообще? Что за ёбаные фетиши, за которые бы боженьке молиться в одиночной келье до конца своих дней? Не находящие выхода эмоции кипят внутри, обжигают — но не так сильно, как внезапно опустившийся на позвоночник стек. Кейя позорно вскрикивает от неожиданности. Вскидывается, лопатки сводит — получает еще один хлесткий удар по пояснице и слепо вертит головой, бессильно оскалившись. Паскудно ухмыляется — облизывается через плечо: — А я и не знал, что сестра такая шалу. . . — Кричи. — И чуть не прикусывает себе язык от нового удара прямо по незажившему на боку шраму. — Кричи, Альберих. Ну! — Чуть не рычит от тихого голоса, в котором отчего-то звенит тревога. Первую дюжину ударов Кейя выносит молча — шумно втягивает воздух, хрипло дышит, прикусывает щеки изнутри. На второй дюжине его прорывает. Кейя ругается, поносит Розарию, «Долю Ангелов», идиота Дилюка, Орден, весь этот чёртов город, в котором он никогда не почувствует себя своим. На третьей Кейя плачет. Тихо, почти беззвучно задыхаясь всхлипами, дерущими горло и грудь. Кейя захлёбывается воздухом. Кейя захлёбывается гноем, выходящим прямо из его души. Кейя захлебывается самим собой.

***

— Ты меня использовала. — Мужчины слишком любят драматизировать. — Напомнить, что ты связала меня, оставила чёрт знает на сколько одного и избила? — Ну ты еще расплачься. — Кейя смотрит на Розарию очень красноречиво, и та, помедлив, любезно даёт ему носовой платок. — На вот, утрись. Кейя вытирает взмокшую спину и шею, облегчённо глядя на серую ткань — крови нет. Остервенело трет скулы и подбородок, громко отсмаркивается, утирая нос запястьем. Кейя лениво замечает — скомканный платок пахнет ладаном и, кажется, валяшками. — Полегчало? — И в замешательстве понимает, — Вижу, что да. — постоянно давившая последние месяцы на грудь тревога ослабила хватку. Кейя пораженно хватается за солнечное сплетение — ему и правда стало легче. — Но этого мало. — Но лишь чуть-чуть. — Откуда ты? . . — Опыт был. — Розария облокачивается спиной на простую белую стену, выпускает густую струю дыма в такой же простой и белый потолок. Смотрит спокойно, почти нечитаемо. — Сделать ты с этим ничего не сможешь, но можешь научиться выпускать. Не будешь давать выхода, сожрёт тебя изнутри. — Но Кейя хорошо научился читать между строк. — И поверь, мальчик, не подавится. Они сидят так еще четыре сигареты подряд и молчат — каждый о своем. Потом Розария тушит окурок, а Кейе становится холодно без рубашки. Розария говорит: «У меня утренняя служба через три часа». Кейя пожимает плечами. Кейя знает — служба и сбор вполне могут подождать. — В следующий раз не надо возить меня мордой по стене. — Розария кривит губы, упирается локтями в колени, и Кейя позволяет заглянуть себе в глаза дольше, чем на мгновение: — Мне казалось, так убедительнее. — Розария не умеет говорить слово «пожалуйста». — Убедительнее, знаешь ли, языком. — Кейя не умеет говорить слово «спасибо». — Отвратительно. — Да не в этом смысле. Но слова здесь и не нужны.