осознание

      Знания и даруют зрение, и ослепляют.

      Бесконечная пучина сознания, глубокая и тёмная, неизведанная, никто ещё не знает, что ждёт в той темноте. Но они точно понимают, что если долго вглядываться в бездну, то бездна начнёт смотреть на тебя, а это было достаточно опасным: закружится голова и, теряя контроль у края, падаешь вниз, навстречу голодной пасти из потаённых мыслей, что никак не могут выбраться на свет божий из этой пропасти. А если не могут — то тянут за собой, ласково и нежно, ведя сквозь пелену к острым штыкам «одержимости», с которых не слезть, от каждого рывка тело будет сильнее тянуть вниз, сильнее впиваться в плоть, пока кровавая река не высохнет под ней.       Ногам — мокро, телу — холодно в зудящей вокруг пустоте. Бескрайняя пустота вокруг не только снаружи, но и внутри, ни единой мысли не мелькнёт в опустошённой голове, лишь под черепом что-то назойливо и неприятно чешется, словно паразит, прогрызающий череп и витки мозга. Она смотрит вокруг, но видит стену, что соткана из тьмы. Можно было подумать — «ослепла, теперь уж насовсем» — но поблёскивающая жидкость под ногами не даёт почувствовать парализующий страх осознания. Это всего лишь игра собственного разума с видением этого мира, ничего больше. И оно уносит её бурлящим потоком, утягивая безвольную.       Мрак постепенно рассеивается, когда она делает шаг, идти тяжело, но она полна сил, как полны эти сапоги водой. Звук рассекающейся ногами воды отражается от пустоты, окружает — он единственный источник шума, даже стука собственного сердца она не слышит по тонким артериям и под грубой кожей. Она не чувствует собственного дыхания. Она не ощущает собственного тела.       Тишина давит со всех сторон.       Ещё шаг, до уха доносится тихий всплеск и что-то мягкое под ногой, она опускает взгляд — рука. Видно сразу — оторванная, вода кристально прозрачная, даже вглядываться не нужно, чтобы раглядеьь розовую плоть и выглядывающую кость.       Она не слышит свои чувства, они все отражаются от неё как от чёрной дыры — сосущая пустота. К конечностям стал подбираться мороз, словно узорами на окнах, он пробегался от пят до икр, обвивая будто каждую напряжённую мышцу, и растворялся по венам, разносясь остатками былой силы.       Алая струйка взмылась вверх сигаретной дымкой в воде, растворилась, будто и не было. Каждое тело источало кровь, одно касание к нему и красные волны вливались в прозрачную гавань. Их становилось всё больше, уже островки, переходившие в горы, что плотным кольцом сжимаются вокруг неё и не касаться их попросту невозможно, они сами подкладывают себя, желая касания — лежат бездвижно, но тянут руки; молчат, но она слышит их стоны.       Искореженные страданием лица, изуродованные тела, раскусаные напополам вдоль и поперёк — всё больше, больше и больше. Приходилось ступать по ним, чтобы продолжать идти, идти и не смотреть под ноги, чтобы не наткнуться на их лица — с мутными побелевшими глазами, бледной кожей и раскрытым от страха ртом, выдавливающего последний крик, переходящий в надрывной хрип со скрежетом зубов. Встречаются знакомые лица, но она их не принимает, она не помнит.       Не боязнь вида оных заставляет её бездумно смотреть вперёд, ступая на груди и головы, боязнь того, что увидев, она ничего не почувствует, лишь тлеющий мрак в своей собственной душе сподвигал её к этому.       Пальцы рук морозит, они коченеют. Ноги уже ничего не чувствуют, ступая на очередное тело, которое начало изливаться кровью, выплёскивая её на другие такие же трупы, а затем в воду… В воду, что окрасилась цветом кровавого моря.       Она видит недалеко его, более чем родного, и её грудная клетка сжимается от пронзающего и окутывающего как кокон холода. Спотыкается, теряя равновесие, оказывается по локоть в крови. Она не чувствует ног, но он так близко — руку протяни. И она протягивает, взбираясь на бесчувственных руках по груде мёртвых тел к нему. Его тут не должно быть, как и многих других, это только её место. Место алого озера, насыщенные кровью мёртвые тела, взбухающие от касания и словно взрывающиеся как сочные плоды тёмного винограда, разгоретого на солнце, но кровь ледяная как снег на вершине горы.       Он лежал бесчувственным опустошённым сосудом, но не грязными, наоборот чистым, идеальным, бледным, с такими же мутными глазами и почерневшими капиллярами глаз. Она выдыхает, поднимая его черновласую голову, его грубую мозолистую руку, целует кончики пальцев, подбираясь к локтю, частично царапая податливую кожу зубами.как лезвия коньков по прозрачному льду. Кожа тёплая, но он — мёртвый. Пальцы пробегаются по шее, взбираются в волосы, приподнимают голову к её лицу. Бессознательно целует в бездвижные губы, мягко, ласково. Сминают их так, будто что-то шепчут, но ни единого звука они не уронили в приоткрытые челюсти. Её дыхание становится морозным, по коже блуждает словно иней.       Почему же его тело такое тёплое, мягкое, будто живое, а она чувствует, как промерзают её кости, холодеют сосуды и единственное тепло исходит от него. Но этот образ смазывается на её глазах, растекается воском на ладонях, но тело его цело и полно, оно так же тяжело.       Несправедливо, нечестно, ей нужно тепло, её тянет к теплу, она сдавливает уста сильнее, настойчивей, тянет вниз, снимая кожу с губы. Мало. Сжимает зубы на них, они легко отдаются, разрываясь под челюстью. Тёплое. Тело бьёт лихорадочная дрожь, холод колет каждый участок тела, невыносимо ужасно, отвратительно бесполезно согреваться руками.       Она чувствует голод.       Поглощающий, звериный, совершенно не человечный. С его разорванных губ стекает вино, с её подбородка капает его кровь на прохладный лоб. Тепло где-то внутри, а не снаружи.       Она любуется им, таким отвратительным на её руках, словно погрызенным.       Размазывает пальцем по скуле алую каплю и тянется ещё, освобождая первоначальный разум их общих предков, что жаждали этой крови.       Нежные укусы перерастают в жёсткие, срывающие не только кожу, но и мясо. Длинные пальцы скользящие и на удивление легко проникают в живот через слой кожи и жира, чувствуя тепло, невыносимое тепло и жажду, жажду большего. Рука проникает глубже внутрь: разрываются мышцы, лопаются, словно натянутые струны. Тянут внутренности наружу, такие горячие, согревающие, словно святую истину на поверхность сознания. Она протягивает их к себе ближе, касается щекой, наматывая на кисть, лишь бы согреться. Невыносимый холод, хочется тепла, хочется обрести своё тело. Она пробует кишечник, слизывая влагу, кусает зубами, пачкаясь в крови, вытягивая всё больше и больше длинной полосы, заполняющую его живот. Он сдувается как воздушный шар. Обхватывает пальцами ряды рёбер, проникая каждым в пространство между ними, гладит большим пальцем, отрывая плоть, что под её руками становится податливой глиной. Чувствует лёгкое биение под светлыми костями. Его сердце.       Не только одно желание тепла владеет телом, но и любовь. Она ест его с безвозмездной нежностью, с невыносимой сердечной любовью, поглощая каждую его часть с бережностью и невообразимой аккуратностью. Звериные инстинкты, но взгляд оглядывает любовно, поднимая голову на его лицо от его вывороченного живота. Сладкий и горький.       Бережно обхватывается едва трепыхающееся сердце, тянет на себя — красные нити разрываются неохотно, но мягко. Оно жарче огня в её руках, и она наслаждается его биением, через пульсацию маленькими молниями колкостью передаётся жизнь. Чувствует трепет, восхищение. Пульсация в висках тянет у ушей и она раздвигает челюсти, поглощая комок мышц, что даёт жить всему организму.       Ей нужно согреться, накрыться. Она раздвигает его рёбра широко, совершенно не слыша хруста. Утыкается головой раскрытое горло, чувствуя тепло на лице и темноту под закрытыми веками. Накрывает сверху свинцовым одеялом, таким горячим и приятным. Её рука вкладывается в его и плавится, проваливаясь в нижнюю плоть. Обхватывая руку полностью, его кожа нарастает на её, покрывает размеренно тело, согревая и расслабляя. Его тело такое удобное.       Пока не превращается в нестерпимый, горящий, словно сжигающий её тело уголь, растворяя как в кислоте. Должно быть больно, но испытывает невероятное наслаждение.И в этом коконе было приятно сгорать, пока это не перешло в нестерпимую пытку — горящую железную клетку. Спёртый и разгорячённый воздух всё сильнее сдавливал лёгкие, но она не задыхалась.        В тело впились железные прутья, не давая двигаться — прут вдоль кости руки, вдоль позвоночника и поперёк таза. Сковывало, сжигало, тело словно жгли на костре, распяв на кресте, но в тоже время костёр был не здесь, не с ней. Он был вокруг и был в ней. Пруты нагревались, сжигая плоть изнутри.       Невероятно плохо, ужасно хорошо — нет холода, есть поглощающее тепло, нет пустоты — она чувствует ржавеющее железо под кожей. Кружит голову, выворачивает наизнанку, пот струится градом по её телу, волосы слиплись и прилипли к лицу, обводя его контуры, как художник красками её невнятные черты лица. Неприятно.       Она возвышается и давит груды тел одним шагом, вода разносит их ошмётки по разным сторонам.        В глазах красные всполохи, ослепляющие, яркие, сбивающие, нет ни верха, ни низа, нет больше времени и пространства, есть лишь пожар, в котором желаешь сгореть, не оставляя после себя даже пепла. Раскалённая железная клетка сцепила всё тело, но она не ощутима, невесома, потому что нет преград, нет препятствий, лишь опустошённое пространство ярко красного зарева перед глазами.       И радостный смех сквозь ватный завес.       Осознание, пронзающее стрелой насквозь: их клинки обагрены человеческой кровью.