Сахарок

      Папа попытался объяснить это как-то… Всё равно вышло непонятно. Он словно боялся это говорить. Или не знал, как. Джорджия, надо сказать, особо и не слушала — какое там, когда слёзы хлещут водопадом. Разве так услышишь чего? Но папа пытался успокоить. Даже видя, что оно бестолку. А мама просто молчала. Она прижала к груди это ревущее медведем белобрысое существо и поглаживала по голове, чуть покачиваясь. — Нет больше жизни! — прорезались сквозь вопли короткие слова. — Неправда, неправда это! У кухонной двери, что вела в полисадник на заднем дворе, стояла небольшая коробка. Из-под обуви. Яркая такая, на манер подарочной. Золотом переливались сбоку буквы модной фирмы. Вот только глядя на неё не улыбка загоралась на лице, а душу рвало на части — не соответствует теперь «содержание» такой пёстрой «обёртке». Папа безнадёжно вздохнул, взял с подоконника крышку от коробки и подошёл к двери. Но только нагнулся, как Джорджия сорвалась с коленок матери и встала точно между отцом и коробкой. — Нет, папочка! — из раскрасневшихся глаз ещё лились ручейки слёз, но теперь она не кричала, не причитала, а лишь умоляюще глядела на крышку в мозолистых пальцах отца. — Я сама… папочка… Он неуверенно глянул на супругу, снова вздохнул, протянул дочери крышку и отступил на шаг. Слёзы капали на картон с глухим, едва уловимым стуком. Джорджия всё никак не решалась, всё никак не могла набраться сил, чтобы повернуться. Чтобы посмотреть. Последний раз. Секундная стрелка часов над обеденным столом монотонно выстукивала, словно её раздражало бездействие, которое воцарилось на кухне. Джорджия обернулась. Ласковые тёплые лучи солнца пробились сквозь ветви цветущих яблонь и пролились на кафельный пол кухни. На коробку. На мордочку, что мирно уткнулась в уголок коробки. Он как будто просто спит. Всегда точно так вот он спал — уткнётся носиком, подожмёт лапки, точно чудесный меховой ангел, и сопит. Еле слышно. Но как ни прислушивалась Джорджия — он не сопел. Мягкое брюшко не поднималось размеренно. Не пошевеливались лапки. Солнышко, как если бы оно пыталось разбудить его, играло всё ярче, всё теплее пригревало. Но Сахарок не просыпался. С улицы на подоконник присела птичка, чирикнула звонко — он не подскочил из коробки, любопытно задрав носик. Только папа повернулся к окну; пташка упорхнула, не дождавшись старого друга. — Ты для меня… — Джорджия сжала в кулачках крышку, никак не решаясь накрыть коробку. — Ты всё для меня. Мой любимый Сахарок… Но он не проснётся. Сколько ни жди. Сколько ни плачь. Как ни упрашивай о том доктора Вейна, маму с папой, как ни умоляй самого Сахарка. Последний раз дрожащая ладошка провела по мягкой шёрстке, по нежным лапкам, по аккуратным ушкам. Белое мягкое покрывало — мамин старый шарф — заботливо укутало маленькое тельце. Чтобы Сахарку всегда было удобно. Даже там. Думала ли она прежде в свои неполные одиннадцать, что самое дорогое в её жизни — центр её маленькой вселенной под названием «детство» — уместится в картонной коробке из-под кроссовок?       Под яблонями шелестела трава, а ветерок, балуясь, кружил снежно-розовый цвет. Нет — здесь останется только коробка. А Сахарок навсегда останется в маленьком любящем сердце.