Бомжур

      Анжей поёжился в новом пуховике. Ну как в новом?.. С утречка пораньше найденным в мусорном баке на стоянке. Даже почти чистый: всего-то краской из баллончика рукав залит. Зато не воняет. Зябковато, но прилично вполне. Это не беда — ведь в обед солнце пригреет, глядишь, вообще в рубашке ходить можно будет.       Желудок протяжно заурчал. Перспектив заполнить чем-то эту физически неприятную пустоту пока не виделось: мелочь кончилась ещё вчера, благотворительная столовая при церкви откроется только к вечеру, а в румынском бистро у вокзала вовсе директор сменился — теперь никто не вынесет объедки бездомному. В конце концов, случалось и хуже. Да и трудности эти — временны.       Анжей достал из рюкзака вязаную шапку, надел, покрепче затянул узел веревки на обшарпанном продолговатом чемоданчике и потопал вдоль железной дороги.       Успеть бы всё сегодня. Да и завтра без дел сидеть не придётся. Глядишь, так и осень пронесётся в одно мгновение, а там уж и зима — некогда скучать, некогда нос вешать. Где-то на полпути к станции со стороны завода к Анжею выбежала собака. Серая, грязная, тощая. Дворняга — хвост крючком, уши пряником. Но глаза добрые.       — Опять ты, — остановился Анжей, чуть присел и протянул собаке ладонь. — Приласкал на свою голову. Ишь, нету ничего сегодня. Чего прибежала-то?       А псина только завиляла весело хвостом и лизнула холодные пальцы. Однако ж, шельма, всё равно деловито обнюхала чемодан, точно не доверяла — ну как вдруг человек утаил какое лакомство?       — Ну? Проверила? Разве я тебя когда обманывал? — потрепал Анжей собаку по холке.       Впереди послышался резкий гудок; в рельсах лязгнуло глухо и по земле начало отдавать стуком колёс — поезд приближался. Анжей поднял со шпал чемодан, отошёл с путей под откос и поманил за собой псину — а то кинется ещё под ход по дурости.       Товарный состав. Долгий, что конца не видно, невзрачный — вагоны грязные, каждый в пометках цифрами да буквами, пахнет скверно. Не так — кто б сомневался — как ботинки Анжея, но всё ж каким-то мазутом да разными химикатами. Мчит, торопится состав в город, на завод. Делать людям жизнь полезнее.       А собака как послушная — сидит же рядом, носом вертит, точно каждый вагон считает, не суётся в стороны, не скачет.       Ещё гудок — хвост состава с ветерком пронёсся мимо, подбрасывая с настила щебень, и затерялся в веренице стальных перепутий. Анжей продолжил шагать. Дворняга — поплелась за ним.       — Да что тебе со мной? Пусто ж у меня. Ни чешуйки в карманах.       Но та всё равно семенила хвостиком.       И утро погожее. И на душе светло. Вот и пригородный поезд примчал в богатую столицу толпы людей: кого работать, кого отдыхать, кого так — позевать на то, чего дома не водится. Всё это Анжей видел изо дня в день. Всё это радовало его. Не только с того, что любил жизнь, какой бы порой жестокой и несправедливой та ни делалась. А с самого простого: ведь эти самые бизнесмены, дамочки, ребятишки да и просто сердобольные торопыги — многие из них отзывчивые. Многие из них — люди. Не пустое место.       Место его, с памятником аккурат у сквера, пустовало как и всегда. Анжей аккуратно поставил на ступенечку чемодан, снял пуховик, достал из рюкзака приличный свитер и наскоро переоблачился. А то люди смотрят всё ж…       Из обшарпанного чемоданчика Анжей достал золотистый саксофон, закрепил мундштук, тросточку; псина довольно завиляла хвостом и улеглась рядом с открытым футляром.       Анжей заиграл. Бархатистые нежные переливы проносились над людными улицами, дорожками и газонами сквера. Они выныривали из череды гудков машин, из городской суеты как что-то особенное — будто сама судьба вежливо брала озадаченного прохожего за руку, говоря, мол, «постой, не торопись — послушай…»       И кто-то впрямь останавливался. Слушал ли, просто ли облегчить от чешуи кошелёк или карманы — не важно. Важно, — Анжей точно знал — что для них он, пусть и на секунду, но не пустое.