незабудки

Если я знаю, что ты придешь, я смогу ждать тебя сколько нужно. Альберт Камю «Чума»

Ты большая в любви. Ты смелая. Я — робею на каждом шагу. Я плохого тебе не сделаю, а хорошее вряд ли смогу.

Евгений Евтушенко

я не могу тебя забыть, пусть от меня ты далеко. я ненавижу тот день и тот час, когда я встретился с тобой. эта песня не передаст того, что чувствую сейчас, но мне хотя бы станет чуточку легче. чай в стакане не греет мою душу, аффинаж в кармане. и мне никто не нужен. только ты. только ты.

(Элли на маковом поле — незабудки)

      Все началось в последний год младшей школы, когда в кабинет вместе с учителем зашел мелкий пацан, учтиво поклонился классу и встал рядом с преподавателем, сцепил руки в замок за спиной. Стал считать на себе удивленно-выжидающие взгляды и карябал болячку на костяшке. Насчитал тринадцать заинтересованных и один — безразличный, который быстро затерялся в челке, стоило пареньку опустить голову. Тот сидел один и что-то карябал в своей тетради, словно все происходящее вокруг его и вовсе не заботило. По сути, так оно и было, конечно, но мог бы ведь и для приличия притвориться. Новенький обиженно насупился, поджал губы, вобрал в легкие побольше воздуха и вовсегласно завопил: «Я Хван Хенджин, приятно познакомиться! Надеюсь, мы с вами подружимся».              Подружился он со многими и правда быстро, по большей степени не по своей воле и не со своей руки, просто дети любопытные были. Да и Хенджин как-то удачно влился во все компании: с ребятами из спортивной секции после уроков играл в футбол, с группой музыкантов-любителей обменивался музыкой и иногда ходил на их школьные концерты. Девочкам он просто понравился своим детским миловидным лицом и тем, что иногда помогал на контрольных. Сошелся в той или иной мере с каждым.              Вот только с одним все никак не мог найти общий язык.              Это был Ли Минхо.              Тот самый незаинтересованный мелкий с задней парты, который на переменах не прибивался ни к какой группе, не переговаривался ни с кем на уроках, приходил всегда к звонку и сразу после него же уходил домой. Про него в соседних классах знали все, но его не знал никто. И даже когда Хенджин сел за соседнюю парту, Минхо не колыхнулся. На «привет» лишь глухо угукнул, а потом и вовсе пропускал все мимо ушей. Злил своей напыщенной надменностью ребенка.              Его имя Хенджин узнал чуть позже от других одноклассников. «Ли Минхо это, жуткий вообще. Ни на кого внимания не обращает, ни с кем не общается, кроме Бан Чана со средней. Даже не пытайся с ним подружиться, все равно не получится» — говорили они, а Хван только сильней загорался желанием стать тем первым, на кого Минхо не посмотрит искоса. Трудности его не пугали, наоборот лишь раззадоривали. Да и казалось, что Минхо вовсе не такой, каким его описывают. Он вовсе не был изгоем, грушей для битья и насмешек. Одноклассники просто не были на его волне. Да и узнать его поближе не пытались, сами же стороной и обходили, избегали самолично выдуманных проблем. И Ли стал им подыгрывать, решился соответствовать надуманным про него слухам.              Минхо казался загнанным в угол котом, который шипит теперь на каждого, кто проявляет к нему интерес. Защитная реакция, не более, зато так было спокойней. Агрессивных и отчужденных никто не любит. Но Хенджин словно разглядел в нем что-то, что тот так умело прятал в острых косых взглядах из-под челки и выработанном игнорировании разговоров.              Хенджин просто очень хотел подружиться. Так и сказал Минхо на перемене, придвинулся к краю, лег подбородком на изгиб локтя. Кожу защекотало от флисового свитера.              — Ты всегда такой молчаливый что ли?              В ответ привычно отозвалась тишина. Так было все две недели, что Хван пытался заговорить.              — Ну, ничего. Будешь слушать тогда, я за двоих справлюсь, — Хенджин гулял взглядом по его лицу. Немного пухлые щеки, чуть вздернутая верхняя губа и красиво отточенный нос. В будущем он явно разобьет немало сердец, а пока разбивает всех своими косыми и недовольными. Минхо решал задания на завтра, чтобы дома этим не заниматься, а Хенджин все не унимался. Рассказывал о том, как ему нравится в этой школе, предыдущая с этой не сравнится, хоть там и остались многие знакомые. О том, что мать купила виноград, а тот оказался кислым и вялым, даже нос поворотил и скривился. Потом еще много чего пролепетал за пару минут разговора, буквально скакал от темы к теме, никогда не заканчивал свою мысль. Как если бы у него в голове каждую секунду загоралась новая идея, и он поспешно бросал старую, хватался руками за новую, лишь не забыть, и так раз за разом. Минхо неуютно сжался на третьей минуте монолога в никуда. Терпенье начало сдавать быстрей обычного.              — Да что ты пристал ко мне как банный лист? Иди рассказывай свои истории остальным, — вспылил Минхо и дернулся, чиркнув в тетради. Посмотрел на то, что сделал, тяжело выдохнул через нос, начал ластиком стирать ошибку.              — Так я тебе хочу рассказать, — брови Хенджина взлетели вверх, он поднял голову и почесал нос. Ли привычно сверкнул недовольным взглядом, но Хван лишь по-глупому вытянулся в улыбке, готовый продолжить свою словесную экзекуцию.              — А я не хочу, — сказал как отрезал, вот только мимо ушей пропустил уже Хенджин.              Не проблема, подумал Хван, ко всему подход можно найти. Минхо хотя бы реагирует, это ведь уже что-то, пусть и реагирует не тем ожидаемым способом. «Тише едешь, дальше будешь» — так Хенджин себя успокаивал, но и от Минхо не отставал. Периодически снова двигался к краю своей парты, спрашивал, чем Ли занят сейчас или чем будет занят после уроков. Одноклассники временами оглядывались, крутили у виска и все допытывали Хенджина, чего он от Минхо никак не отлипнет, точно с ножом у горла стоит и проходу не дает. А Хенджин лишь плечами пожимал. Интересный он, отнекивался Хван, подружиться хочу. И Минхо все слышал. То, что он умело игнорировал все и мнимо пропускал мимо ушей, вовсе не значило, что он глухая тетеря.              — Чего ты со мной водишься все, на тебя уже пальцем показывают, — первым как-то начал Минхо, стоило Хенджину после урока задержаться буквально на минуту — вещи в рюкзак собирал. Так и застыл с открытым пеналом в руке, дернулся, рассыпал ручки и карандаши. Полез под стол, пока собирал, прогнал пару мыслей в голове, а потом ответил совершенно спокойно:              — Ну и что? На меня же показывают, какая разница? — пожал плечами и закинул все в рюкзак одним движением и махнул. — Ладно, до понедельника, — скрылся за дверью тоже быстро, слышно было только удаляющиеся поспешные шаги, почти сразу же затерявшиеся во всеобщем гуле голосов. Ли отодвинул стул, и ножка подцепила забытую Хенджином ручку с лапой собаки. Минхо фыркнул.              Минхо потом все выходные гонял себя, а в понедельник пришел чуть раньше звонка, привычно отчужденно направился к своей парте, но остановился возле хвановской. Хенджин был яро увлечен игрой в приставку и не сразу заметил, как возле стола показались черные кроссовки с белыми шнурками и такой же подошвой.              — Привет, — сухо кинул Минхо, и Хенджин дернул головой вверх, уставился на него глазами-монетками. На стол опустилась та самая забытая в пятницу ручка. Ли все ждал, пока Хван перестанет сидеть, как застывшая статуя, но звонок опередил его. Глухое «привет» в ответ так и затерялось в трели по классу. Хенджин весь урок потом бросал нетерпимые взгляды на время, пытался загипнотизировать стрелку и поскорей подогнать к концу урока. Пару раз даже пытался шепнуть что-то соседу, но тот снова уставился в учебник и решал примеры, забавный такой, отстраненный и холодный, но сам же идущий на уступки.              На перемене Хван сел на стул перед его партой, сложил руки на спинке и улегся на них подбородком. Минхо вперил взглядом не сразу, сначала привычно поморозил.              — Чего? — все же занялся он.              — Поможешь уровень пройти? А то я все никак не могу, — Хенджин вытянул из кармана приставку, включил.              — Я занят, — ощетинился Ли, хотя в душе очень заинтересовался предложением. Но прямо об этом же не скажешь, тем более, когда Хван с ним уже которую неделю как об стену горох. Но и Хенджин был не пальцем деланный, видел, как у Минхо глаза заблестели при виде загрузки экрана. Состроил удивленно-расстроенную гримасу и поджал губы.              — Да? Ну, ладно, — пересаживаться он не спешил, лишь повернулся к Минхо полубоком, чтобы тот экран видел нормально, забегал пальцами по кнопкам, иногда тяжело вздыхал, когда вновь и вновь проигрывал. Минхо честно сначала пытался держаться, выпытывающе прожигал учебник, а потом стал поглядывать иногда на приставку. Через несколько минут уже бесцеремонно вытянул шею и следил за прыгающим человечком с экрана. Хван двинулся чуть ближе. Снова проиграл.              — Да что ж ты такой криворукий. Дай сюда.              И Хван смотрел, вцепившись руками в спинку стула, раскачивался от детского волнения и иногда тихо подкрикивал, если Минхо был на грани проигрыша. Минхо тоже только и делал, что проигрывал, и потом раздраженно отложил приставку, мол, все, надоело, нет у меня времени на эти ваши глупые игры, и вообще, сейчас урок начнется. И на следующей перемене снова стащил у Хенджина приставку, хмурился и супился.              — Кто еще тут криворукий. Я хотя бы дальше середины уровня пройти могу, — беззлобно насмехался Хван, а Минхо жег его укоризненным взглядом. Захотел бы — превратил в пепел.              — Мне простительно, я в это первый раз играю, — попытка Минхо отмахнуться не прошла мимо Хенджина. Глаза сразу загорелись невероятной, как думал он, идеей. Да и оценил ее по достоинству только Хван.              — В эту игру? Так я тоже, вчера только купил.              — Нет, я про приставку.              — Да ладно? Хочешь, пойдем ко мне домой, у меня много еще игр всяких, тебе понравится.              Возражений он не принимал: даже когда Минхо после занятий натужно долго собирал портфель, думая, что Хенджин устанет ждать и уйдет, Хван все равно остался. Погулял по классу, посчитал прилепленные к стульям жвачки, обтер рукавами подоконники, пока разглядывал цветущий за окном сад, порисовал мелом на доске и успел запачкать школьные брюки. Ли с силой потер глаза и подошел со спины.              — Ладно, пошли, — Хенджин кивнул, улыбнулся. Покрепче натянул лямку рюкзака на плечо и вышел первым. Минхо лениво плелся всю дорогу до выхода следом, и уже на улице Хенджин закатил глаза. Подошел сзади, руки на плечи водрузил и начал подталкивать вперед, приговаривая:              — Ты если так плестись будешь, мы только к вечеру и придем.              Хенджин жил от школы в двух кварталах, и они решили (конечно, с подачи Хенджина) доехать на автобусе. Хван жил в небольшом двухэтажном частнике: обычный двор с клумбами возле крыльца, небольшая беседка с двумя плетеными лавочками, возле — зеленый клен; криво нарисованная линия не то старта, не то финиша, а через пару метров кольцо для мячей.              Встретила их женщина средних лет. Стояла в прихожей с полотенцем в руках, поочередно смотрела то на сына с улыбкой до ушей, то на молчаливого юношу. Поймав на себе взгляд, Минхо выпрямился, сложил руки по бокам, неловко поклонился.              — Здравствуйте, — тихим голосом пролепетал он. И остался бы так стоять, если бы не заметил, как Хенджин наспех скинул кроссовки и побежал к матери, схватился за подол ее свитера и забегал глазами по ее лицу.              — Мам, это Минхо, мой одноклассник, — Хенджин посмотрел на него и кивнул, мол, чего стоишь, разувайся, заходи.              — Приятно познакомиться, — женщина потрепала сына по темным волосам, взъерошила его челку, и тот недовольно замычал, закрывая голову руками. Минхо неловко расшнуровал ботинки и аккуратно поставил на коврик возле входа, даже прошел чуть дальше в дом на цыпочках.              — Мы пойдем в приставку чуть поиграем, ладно? Пошли, — Хенджин не стал ждать, пока Минхо медленно доплетется до лестницы: подбежал и бесцеремонно схватил его запястье, потянул за собой. Уже наверху они услышали, что обед будет готов через полчаса.              — Окей! — ответил тогда Хван, свесившись с перил вниз. Минхо дернулся, еще б миллиметр, и Хван точно бы перевалился за ограждение. Хван не заметил, но Ли подержал подол его пиджака, так, на всякий случай, будто это могло спасти его от верной смерти.              Комната Хенджина была цветастой. Это первое, что пришло к Минхо в голову, он даже сощурился от количества цветов. На стенах плакаты со всякими супергероями, на полках и тумбочках комиксы, в ящиках, очевидно, тоже, но Ли не лез, просто предположил. Здесь было так много всего, что взгляд не успевал ухватиться за что-то одно и повнимательней рассмотреть — так и скакал от места к месту и от вещи к вещи. Голова кружилась от цветастости. Кровать, секунду назад аккуратно застеленная, в момент стала полным хаосом, когда Хенджин стянул одеяло, местами вырвав с простынею, вывалил коробки с игровыми дисками и залез с ногами.              — Че застыл, садись, — похлопал он по месту рядом, и Минхо отмер. Хван был тем самым гиперактивным ребенком, и Минхо на его фоне казался каким-то загнанным котом. — Ты, если что, не стесняйся, все окей, — Хенджин подбадривал как мог. Вроде и сам понимал, что свалился как обух на голову, домой затащил в приставку порубиться. А вроде и хватался за возможность всем, чем мог, осталось только зубами вгрызться.              Минхо до самого обеда просидел с Хенджином в его комнате, рубился в приставку и часто недовольно вскидывал высоким детским голосом, на Хвана смотрел с негодованием и все задавался вопросом, как тот смог пройти хотя бы обучающий уровень. На обед они спустились с опозданием и уже после третьего раза, когда в комнату зашла миссис Хван и сложила руки на груди. Добавила, что позвонила родителям Минхо (они, неудивительно, все были в одной беседе, и найти номер не оказалось сложным), сказала, что ее сын у них в гостях и играет с Хенджином. На обеде они сидели вдвоем, и Минхо, пытаясь казаться не таким любопытным и заинтересованным, прогулялся взглядом по светлой кухне и спросил куда-то в пустоту:              — Твоя мать не работает что ли?              Хенджин ковырялся в тарелке и убирал в сторону овощи, оставил себе только рис и жареное мясо. На Минхо он и не взглянул, слишком был занят выборочным поеданием пищи.       — Не, она сейчас из дома работает. Отец иногда ездит в командировки в другой город, вот она и сидит со мной. А так в типографии сидит до вечера. Раньше к нам бабушка приходила, но она сейчас в санатории, — Минхо хмыкнул и больше ничего не спрашивал. Доели быстро, побросали тарелки в раковину и снова завалились в комнату Хенджина. Вечером отец приехал за сыном. И Хенджин проводил его до самой машины, пока мать стояла на крыльце, облокотившись плечом о косяк. Хван очень долго не хотел отпускать ручку: казалось, отпусти он ее, и от дружелюбного Минхо не останется и следа, а завтра он снова будет холодным и незаинтересованным. Но Минхо улыбнулся:              — Было весело, — тонким голосом чуть ли не пропел он, и Хван выпрямился, закивал и растянулся в широкой улыбке. Ли не обещал еще раз прийти в гости, он вообще больше ничего не сказал, кроме короткого «пока», но Хенджин почему-то был уверен, что в этом не было необходимости. Просто знал, что Минхо придет еще.              И Минхо приходил. Понемногу сближался с Хенджином и проводил с ним больше времени, чаще стал отвечать на его вопросы и сам задавать темы разговора. Стоило большого труда вытаскивать его на прогулки после школы до ближайшего парка, еще трудней было угадать его настроение. Все-таки Минхо в школе и Минхо в жизни — два совершенно разных человека. И дело вовсе не в том, что он был двуличным или врал Хвану. Просто в косвенно небезопасной зоне он продолжал держать холодную дистанцию ото всех. Хенджин сначала дулся, но потом отошел. Нужно было время, чтобы свыкнуться с другим устоем вещей. И к Хвану надо было привыкнуть — одно дело посиделки пару раз в неделю в комнате, вдали от любопытных и по-взрослому осуждающих взглядов, совсем другое — в классе, когда каждое твое движение и слово находятся под вниманием.              Поначалу вообще было слишком неловко, что Минхо и слов найти не мог. Помнилось, Хенджин как-то подошел на перемене и спросил у Минхо, почему тот не идет в столовую. Не люблю еду в столовке, сказал тогда Ли, добавил, что и обеды с собой не берет, все равно сразу после школы идет домой, смысла в этом нет.              А потом увидел на своей парте ланчбокс с сэндвичами, рисом и кимчи. И криво нарисованный соусом кот, больше похожий на кошмар. С Хенджином он об этом не говорил, да и уходить на обед тоже не спешил. Съел все равно дома, а на следующий день принес мытый контейнер и шоколадку. Вроде как в долгу оставаться не хотелось. Но и тут Хенджин порушил все его планы, угостил своим обедом, на двоих разделил шоколадку. Минхо жевал через стеснение, но, будь он честным с самим собой, точно признался бы, что вкуснее обеда не пробовал. Миссис Хван, видимо, либо ходила на кулинарные курсы, либо взрастила в себе талант к готовке.              Минхо не сразу, но начал оттаивать и перестал выстраивать в сторону Хенджина железобетонную стену.              Все началось в последний год младшей школы. И в средней все продолжилось. Они перевелись в другое крыло, уселись вместе (о чем по очереди потом жалели, рисуя бессмысленные каракули на полях в тетрадях друг друга). Игры в приставку заменили просмотры сериалов, иногда по видеосвязи, иногда у кого-нибудь в гостях, обязательные спортивные секции и школьные мероприятия. Хенджин продолжал легко сходиться с ребятами вокруг, да и Минхо со временем перестал носить клеймо отшельника. Хван с руки Ли познакомился с Бан Чаном — старшеклассником, про которого он знал только со слов одноклассников, но никогда — от самого Минхо. Временами становилось обидно — Бан Чан, казалось, просто существует в поле зрения Ли, и тот всегда ему рад. Ему и делать ничего не надо было, Минхо просто его любит и впускает в свой мир. Не раз вспоминалось, сколько раз Хван пытался хотя бы приблизиться, как старался разрушить эту стену отчужденности и пробраться сквозь терновник. Бан Чан же словно шел через молочную пелену тумана по росистой траве.              Так или иначе, Хенджин в сердцах ревновал, но признавать этого не собирался. Да и понять природу ревности не мог и не хотел. Списывал все на то, что завидует. Ему понадобилось столько сил, чтобы Минхо перестал его хотя бы игнорировать и укалывать каждый раз колюще-режущим взглядом. А потом в середине семестра сломал себе ногу, когда свалился с велосипеда и неудачно перевалился через забор.              А голову ты не разбил, придурок, ругался тогда Минхо по телефону, пока Хенджин сидел в кабинете ожидания с гипсом на ноге.              — Нет, я в шлеме был, — язвил Хван, чувствуя безопасность будучи далеко от него. И хотя понимал, что это ненадолго, не мог не воспользоваться моментом. Выписали его через пару дней и настоятельно рекомендовали постельный режим до четырех недель. И Минхо все это время каждый день после занятий ездил к Хенджину домой через два квартала, помогал решать задания и объяснял темы, чтобы тот не отставал — все-таки выпускной класс средней школы, скоро экзамены, никак нельзя завалить. У них в следующем году профильные начнутся, и если сейчас что-то не усвоить, потом на это времени и сил не будет.              Зачем ты катаешь сюда каждый день, вопрошающе тянул тогда Хван, растянувшись на постели в одной единственной позе, в которой не болит нога, можешь ведь просто кинуть конспекты или объяснить по видеосвязи, на крайний я в интернете гляну. И Минхо тогда долго смотрел, сам не понимал, зачем ездил изо дня в день все четыре недели. Только один раз пропустил — надо было помочь бабушке на даче. Но даже в тот день хотел приехать вечером, к счастью (или сожалению) Хенджин его отговорил.              Потом, правда, сам истосковался. Казалось бы, всего один вечер, но был холодней северных зим и длинней полярных ночей. Всего один вечер в одиночестве с телефоном в руке, короткое «спокойной ночи, не засиживайся» в сообщении, а в сердце — глухая тоска. Уснул тогда Хенджин к утру, обнимая подушку, которую каждый день Минхо подкладывал под лопатки. Пару раз хотел даже написать, но на часах — за двенадцать, а на душе кошки скребутся, те самые, что у Минхо дома. Ли написал сам около часу ночи, в его «ты уже два часа как должен спать» и «я знаю, что ты это видишь» так и читалось не скрытое негодование. Будь он тут, точно бы отвесил подзатыльника и спать уложил. Хван специально не ответил, спит, мол, обещал ведь все-таки. А сам не без усилий перекатывался по кровати и грыз губы. И думал слишком много того, о чем думать не стоило ни в коем случае.              Иной раз задавался вопросом, кто он для Минхо. Вероятно, все еще тот прилипчивый пацан с младшей школы, временами раздражающий и вечно не умолкающий. Всего лишь друг, не больше. Минхо относился к нему неоднозначно, наверное, с тех пор, как им исполнилось лет четырнадцать, может и раньше, просто Хенджин сначала долго в сердцах отнекивался. Как сейчас помнит совершенно внезапный вопрос Минхо:              — Как ты относишься к однополым отношениям?              И Хван промолчал. Ему-то откуда знать, как он к ним относится. Лично он — никак, и отношение его тоже никакое. Есть они и есть, ему-то что. Минхо ответа не дождался, перевел тему и больше к этому не возвращался. Младший потом всерьез задумался над этим. Минхо просто так ничего не спрашивал и не делал, а допытываться до него, с чего бы Ли о таком спросил, трусил. Так со временем натужно и позабыли, не по-настоящему, конечно, но притворялись хорошо. Сейчас бы он со страхом в трахее и дрожащими коленями ответил, что совершенно спокойно к этому относится. Как-то в начале года он хотел как бы невзначай завести эту шарманку, повытаскивать запрятанное в голове и вывалить на Минхо. Нравишься ты мне, походу, сказал бы Хенджин, и делай с этим, что хочешь. Даже с мыслями собрался, диалог выстроил у себя в голове, как дурак ходил и разговаривал сам с собой. А потом увидел, как Минхо дарит конфеты в виде кошачьих лапок девушке из параллельного, и похоронил эти идеи под железобетонными плитами. Даже могилу не удосужился украсить венком. Ходил как ни в чем не бывало, а когда сильно припирало от постоянного наблюдения за этой парочкой, так вообще начал избегать Минхо. То «дела» дома, то с бабушкой посидеть надо, то еще что-нибудь. В общем и целом, признал поражение еще до начала войны.              Сам виноват, придурок, ругался он на себя, лежа в кровати. Телефон снова вибрировал от сообщений от Минхо, и Хван лишь устало читал уведомления. Не станет скрывать, что он начал ненавидеть ту девушку из параллельного, от зависти, конечно, и ревности. Слушал истории сквозь вату в ушах и с приступами тошноты. Ненавидел и себя за такие мысли и упущенные возможности. Провстречались те тогда не так долго, и Хенджин сначала мысленно злорадствовал. Как сейчас помнит, что хотел очень эгоистично поступить — забрать Минхо на серьезный разговор и вывалить ему все подчистую, правда собрался с мыслями. Передумал почти сразу же, когда Минхо увидел. Не самое подходящее время, уговаривал он себя, не стоит его сильней нагружать, пусть все идет так, как сейчас.              Ли пришел на следующий день, снова улегся на ту подушку, что Хенджин обнимал всю ночь. Пол немного морозило, но Хван весь разлегся на кровати, голову уложил на руки и ногу здоровую в колене согнул, крутил ступней туда-сюда. Минхо сидел по правую сторону, тетрадь на колени уложил и ручкой водил по записям, что-то объяснял. Хенджину в одно ухо влетало, из другого вылетало. Лишь угукал иногда, когда Минхо уточнял, все ли понятно. А потом рукой потянулся к его затылку, пальцами зарылся в волосы. Ли сначала дернулся от неожиданности, но почти сразу же расслабился, немного поддался назад, замолчал. Сидел, чуть запрокинув голову, пока Хенджин коротко стрижеными ногтями почесывал ему затылок. Тишина закрутилась слишком быстро и также стремительно переросла в неловкую нависающую. Минхо совсем вниз сполз, головой умостился у рук Хенджина, смотрел сначала в бесстыжие глаза, а потом на покусанные губы в трещинках. Хван был слишком близко, и Минхо готов поклясться, если бы тот поддался хоть чуть вперед, Ли бы его поцеловал. Как бы он потом это оправдывал, он не знал, да и знать, если честно, не хотел. И Хенджин поддался, но назад, с трудом уселся и свесил ноги.              Нога скулит, сказал он, а потом посмотрел на время. Было самое время ужинать, да и родители скорее всего вернулись уже. И они спустились на кухню, в напущенном спокойствии поужинали все вместе. Бросали поочередно друг на друга многозначительные взгляды, но встретились лишь раз, когда Ли случайно под столом задел Хенджина ногой. Прошибло током и ознобом, как если бы он пальцы в розетку воткнул и чудом выжил (что было спорно). Доедали они в одиночестве — родители ушли в гостиную, — и напыщенное спокойствие резко переросло в напряженность и тревожность. Перед глазами Минхо Хван на кровати, смотрит выжидающе сверху вниз. Волосы каскадом падают на лицо, губы чуть приоткрыты. Как сейчас чувствуется запах апельсиновой газировки. В жизни — Хенджин тоже перед ним, но смотрит уже с какой-то грустью и нетерпением что-то рассказать. С таким же взглядом он раньше делился секретами. А сейчас молча грызет губы и елозит палочками в тарелке. Аппетита нет ни у кого.              — Что? — все же не выдержал Минхо, с силой положил палочки на подставку, а вместе с ними с такой же тяжестью будто к земле прирос. Недосказанность во взглядах нагоняла еще больше, «меньше знаешь — крепче спишь» сейчас будто имело совсем обратный эффект. Хван стушевался, взгляд опустил в тарелку с рисом.              — Да так, ничего, — пожал он плечами, сморозился в секунду, притих. — Спасибо сказать хотел, что помогаешь с учебой.              Минхо коротко и глухо хмыкнул. Потом попрощался с родителями и ушел. Хенджин его не провожал, так и прирос к стулу на кухне.              Еще две недели пролетели как сквозь пальцы. Минхо больше не сидел к нему спиной, водрузил между ними маленький журнальный столик и сидел, отдалившись. То ли себя спасал, то ли Хенджина.              Все, что продолжилось в средней школе, в ней же и закончилось. В старшую Минхо перешел один — отец Хенджина получил повышение спустя десять лет работы и был переведен в главный центральный офис в Сеуле, а Хван поступил в элитную частную школу с руки коллеги своего отца. Они переехали почти сразу же, и парни толком не попрощались. Как-то скомкано пообещали друг другу все также часто списываться и созваниваться, на выходных ездить друг к другу в гости, между ними всего лишь две пересадки длинной в два с половиной часа. И поначалу они правда честно пытались выполнить обещание. Надрывно и с перебоями, но созванивались пару раз в неделю, виделись еще реже — у Хенджина в частной школе кружки обязательные, выпадают иногда на выходные. Минхо нашел подработку в местной библиотеке, сидел и перебирал архивные записи по выходным. Часто поглядывал на телефон с надеждой увидеть там сообщение от Хенджина, что тот сел на электричку и через пару часов приедет к нему. Но Хван не писал, а Минхо и не звал. Так будет лучше, думал он, перед ним сейчас все возможности как на ладони.              Он часто ловил себя на мысли, что начинает забывать, как выглядит Хенджин. Последний раз они виделись перед рождеством: снег тогда мягко похрустывал под ботинками, блестел в свете фонарей на станции. Минхо много чего хотел сказать в тот момент, Хенджин, наверное, тоже, но по итогу они оба шли молча и прятались друг от друга в шарфах. Стенка из падающих снежинок постепенно выстраивала между ними сугроб, и решись хоть кто-нибудь из них — тот бы в миг растаял и прибился волной к бордюру. На станцию они пришли раньше положенного и стояли сначала в гордом одиночестве. Снег блестел на ресницах Хвана и таял на щеках. Минхо отсчитывал минуты, чтобы сказать что-то важное, решился попробовать на третьей. Но станция стала наполняться людьми, и дал себе фору еще в пару минут. Электричка приехала через полторы. И вместо желанного и запланированно Минхо лишь тускло выдавил из себя «напиши, как приедешь. И заглядывай почаще». И снова натяжное обещание в никуда сохранить общение. Что один, что второй понимали — сейчас не лучшее время. Пусть все сначала поутихнет, утрясется, а там посмотрим. Да и что сейчас в спешке на больную голову что-то решать, электричка вот-вот отъедет, прощаться пора.              Хенджин больше не приезжал до самого лета. И созванивались они раз в пару месяцев, чат мог днями и неделями висеть без новых сообщений. Минхо временами листал его инстаграм, лишь бы не забыть, как он выглядит, и встретить его в следующий раз на станции. Только вот когда, не знал никто. Хенджин отпустил волосы, осветлился. Тебе идет очень, написал как-то Минхо перед сном, снова пролистывая его профиль, хотя фотографии было уже чуть больше месяца. Хенджин написал короткое «спасибо :)», и разговор из банального «как дела?» и «какие планы на выходные?» снова перетек в глушь. Летом Хенджин приезжал с родителями к бабушке на юбилей, пробыл тут около недели, но с Минхо встретился лишь раз, на этом самом праздновании. Их семьи подружились из-за детей, и Ли пригласили бы в любом случае. Просто совпало так (не) удачно. Праздник разошелся почти до самой ночи, дедушка Хван все подливал втихую Хенджину и Минхо домашнее вино. Разъехались все к полуночи, только Минхо остался ночевать здесь вместе с Хенджином и его родителями. Дом небольшой, и две свободные комнаты разделили между родителями и парнями. Тем не привыкать, отмахивалась бабуля, всю среднюю школу друг к другу с ночевками ходили. А тем на стены лезть хотелось. Еще с самого начала банкета оставаться в одной комнате было неловко, и они часто отвлекались на посторонние дела. Казалось, будто заново знакомились, пока помогали нарезать закуски и салаты. Минхо делал все быстро и точно, набрался опыта на кухне, пока помогал Чану на его работе. Хенджин же с готовкой был знаком поверхностно, медлил и рубал все неравномерными кусками.              — Дай сюда, сейчас без пальцев останешься. Как был криворуким, так и остался, ей богу, — Минхо снова завел свою шарманку с младшей школы, и Хенджин не мог не улыбнуться со всей теплотой, сохранившейся с того времени. Встал позади Минхо, пока тот стругал салат-латук, выглядывал из-за плеча и дышал прямо в спину. Это не то, чтобы нервировало, но когда Хван в порыве бог знает чего умостился подбородком на его плече, Минхо с силой клацнул ножом по доске и прочистил горло. Но и Хенджина он не прогонял, наоборот, казалось, аккуратно двинулся чуть ближе, как тогда в комнате умостил голову на его кровати и смотрел на юное лицо. Сейчас Хенджин вытянулся, стал более статным и красиво сложенным. Лицо заострилось и немного вытянулось, а отросшие чуть ниже подбородка высветленные волосы добавляли его образу что-то неземное. Только глаза такие же остались, бесстыжие и заговорщические. Разве что взгляд взрослей стал. Сейчас бы Минхо не осмелился повернуться, чтобы разглядеть поближе, только короткие взгляды бросал на отражение в металлической кастрюле. Хенджин открыл рот, точно собирался что-то сказать, вздохнул прямо возле уха Ли. В жилах кровь покрылась слоем льда.              Оттянулись они друг от друга в секунду, когда услышали легкие и быстрые шаги с гостиной — нуна пришла за тарелками и бокалами, зазвала с собой Хенджина на помощь, раз тот все равно балду гоняет на кухне. Уж лучше тогда пусть не мешается и займется чем-то полезным. Минхо проводил его отражение, а воздухе так и застыл его (Хенджина) вздох, полный невысказанных слов. На банкете они сидели локоть об локоть, иногда задевая друг друга, переглядывались лишь искоса, но пристально — в отражении той самой кастрюли с кухни. Бокалы старших пустели слишком быстро, и они часто вставали из-за стола, чтобы потанцевать или подышать свежим воздухом. Дедушка Хенджина бесстыдно подмигивал парням и постоянно наполнял их бокалы снова. Вы только закусывайте, серьезно говорил он, а то туалет у нас один, бегать будете по очереди. А бабушка все причитала, что маленькие они еще для такого, но родителям не сдала.              Когда праздник кончился, еда тоже, все начали потихоньку собираться по домам. Нуна радушно предложила Минхо переночевать в ее старой комнате — она жила тут, пока училась в университете, а сейчас съехала на новую квартиру. Хвана же оставили насильно, тот наклюкался настолько, что дважды успел уснуть в кресле и один раз — на диване в гостиной. Родители только головой покачали, как его успело так развести, а нуна заботливо принесла в комнату графин с водой и блистер с таблетками от похмелья. Вряд ли Хенджин с утра нашел бы силы даже открыть глаза без боли. Минхо от него тоже далеко не ушел, но хотя бы без происшествий дотащил Хвана на своих двоих до комнаты и уложил прям так на кровать. Себе же расстелил на полу, опять же, принесенный нуной комплект. Несколько раз поблагодарил и откланялся. Она уехала позже всех, сначала уложила бабушку с дедушкой, а потом помогла матери Хенджина прибраться на столе. Та в качестве урока наказала Хвану отмыть всю эту гору посуды с утра, и нуна лишь сочувственно улыбнулась.              Спать хотелось жутко, но от того и не засыпалось вовсе. Еще и Хенджин в паре метров напрягал своим существованием, ворочался и шумел простынею. Вздохнул совсем так же, как днем на кухне, от воспоминаний даже ухо защекотало. Минхо повернулся проверить и встретился взглядом с пьяными раскосыми глазами.              — Почему ты на полу? — протянул он, завалив голову набок, голос терялся в складках одеяла.              — Потому, что ты на кровати.              — Могу подвинуться, — не без труда Хван пытался выпутаться из постельного белья, но дважды потерпел поражение. Заскулил, когда не смог вытащить дважды обмотанную одеялом ногу.              — Лежи уже спокойно и спи, — Минхо бы соврал, если бы сказал, что не хотел лечь рядом. И он решил не врать, просто не стал договаривать. Да и Хенджин был в таком состоянии, что любое его движение отзывалось заторможенностью на несколько секунд и полной дезориентацией. Удивительно, как тот еще мог складывать слова в предложения со смыслом.              И, честное слово, лучше бы он этого делать не мог:              — Ладно. Подержи меня хотя бы за руку, — Хенджин перекатился на спину и вытянулся, свесил с края руку и дважды сжал пальцы, поторапливал Минхо. Взялся он не сразу, сначала пришлось чуть придвинуться, чтобы не держать ее на весу, а потом и вовсе медлил, выгрызая себе сознание. Этот минутный порыв Хенджина, думал Минхо, ни к чему хорошему не приведет, и все же хотелось самому. Они полежали так в тишине минут десять, а потом Хван сжал ладонь Минхо и занялся:              — Хен, спишь? — тот не ответил, и Хенджин не стал проверять. То ли поверил, то ли просто не хотел знать правду. Проще было обмануть и себя, и Минхо заодно. — Ну, спи, — он тяжело вздохнул, и Ли готов был поклясться, что видел, как воздух вокруг него становится разряженным. — Я, если честно, так много тебе сказать всего хотел. Еще со средней школы, когда ты с этой… — он задумался, точно пытаясь вспомнить имя его бывшей девушки. — В общем, с параллели которая. Ты бы знал, как я ее ненавидел, как она меня бесила, — Хенджин тянул медленно, Ли все хотел, чтобы он закончил свою мысль, готов был даже за него договорить, но выдать себя себе дороже. Он лишь продолжал лежать и слушать во все уши. — Хен, спишь? — вновь занялся Хван и на этот раз зашуршал на кровати, перевернулся на бок, уставился пьяными сонными глазами на лицо Минхо. Тот вовремя глаза закрыл, чтобы не выдать себя, лицо расслабил, губы приоткрыл, как он всегда делал во сне — ему как-то Хенджин об этом сказал, добавил, что тот сопит как кролик. — Спасибо, что приехал, — Хенджин улыбнулся как-то разбито, но Минхо этого не видел. — Спокойной ночи.              Уснул Хван быстро, Минхо с несколько минут разочарованно-очарованно его рассматривал: тот спал, улегшись на ту самую руку, которой держал Минхо, а вторую зажал между коленей вместе с развороченным одеялом. На утро, думал Ли, Хенджин вряд ли вспомнит об этом всем, а допытывать и что-то выпрашивать Минхо не посмеет. Да и что выпрашивать, он тоже не знает. То, что ему (Хенджину) не нравилась его девушка, вовсе ни о чем не говорит. Или говорит, но не устами Хвана и не по его собственному желанию, если до него докопается Минхо. И Хенджин правда на утро не помнил ничего, кроме больной головы и ломоты в теле, по-особенному ныла рука. Так и провалялся до обеда в постели и не сразу заметил, что Минхо уехал домой. Еще через пару дней Хенджин вернулся с родителями в Сеул.              Потом начался второй год в старшей школе, снова завал с учебой и заданиями, у Минхо снова подработка, но уже в кофейне, у Хенджина новые курсы рисования — Ли о них узнал из инстаграма. На аккаунт Хенджина он больше не заходил, случайно так в ленте попалось. И старший подвис на пару минут, рассматривая пейзажи всех тех мест, где они оба каждый раз собирались с мыслями, но не силами: быстрые скетчи карандашом станции зимой, бабушкина кухня, кровать Хенджина с присвоенной Минхо подушкой. Глаза стали как монетки на двух последних рисунках. На одном спальня нуны и разложенный на полу комплект, на втором — незабудки. Минхо не сразу вспомнил, что было связано с цветами. Но стоило моменту, когда бабушка попала в больницу с высоким давлением, всплыть в памяти, как Минхо бросило в озноб. Это случилось как раз в конце первого года старшей школы, на носу экзамены, а Ли после занятий сразу бежал в больницу, чтобы дежурить у палаты, даже по ночам спал на скамейке и питался едой из автомата. Родители не раз приходили и пытались забрать его домой, но тот ни в какую. Хван приехал на второй день, сразу, как узнал о случившемся. Нашел дремавшего Минхо у палаты, сел на корточки и почесал возле уха. Во второй руке держал миниатюрный букет с незабудками и пакет с едой из ресторана. В его глазах тогда одновременно читались и сочувствие, и забота, и желание быть рядом, может, даже дольше положенного. И Минхо, чтобы все это не взваливать на себя, на Хенджина тогда почти не смотрел, а если все же и приходилось, то глядел как-то насквозь. Хван накормил Ли нормальной едой, хотел отправить его домой, но сам понимал, что смысла ему что-то говорить нет, он даже свой организм не слушает, с чего бы ему прислушиваться к кому-то еще. Потому и сидел с ним до самой поздней ночи, пока тот отдыхал, умостившись головой на его коленях. Выглядел таким уязвимым и раненным, что его хотелось защищать ценой собственной жизни. Хенджин редко таким его видел, что и не вспомнит, когда это последний раз было. Наверное, в начале средней школы, на похоронах дедушки.              — У тебя разве не экзамены? — тихо спрашивал Минхо, а сам корил себя за то, что, пусть и не со своей руки, но вытащил человека из другого города в период зачетов и контрольных.              — Ничего, — пожимал плечами тот — Пересдам в следующем месяце. Все равно взял больничный.              — Это же подпортит твой показатель.              — Не забивай себе этим голову, хен, все нормально, — и Минхо нехотя, но соглашался. Хенджин пальцами расчесывал ему волосы и плел короткие косы, которые почти сразу распускались. И как-то взгляд упал на рядом лежащий букет. Хван оторвал бутон незабудки и заправил ему за ухо, улыбнулся сам себе. — Извини, что сразу не приехал. Узнал буквально с утра.              — Не начинай. Ты не обязан.              — Обязан. Уж очень незабудку хотелось тебе подарить, — отшутился он, а Минхо сразу и не понял. Лишь уже когда Хенджин уехал переночевать домой (посторонним и не членам семьи нельзя было находиться в больнице не в часы приема), Ли поискал в интернете, что значит этот цветок.              И время снова стало их врагом, как назло сопротивлялось каждой их попытке наконец-то все решить спустя столько времени. Пока Минхо ездил сдавать зачеты, Хенджин отсиживался в больнице и в случае чего помогал бабушке Ли. Иногда, например, во время обеда ее навещали родители Минхо, и Хенджин мило с ними беседовал. Все спрашивал у них то, что вряд бы так прямо смог спросить у него самого. Через неделю бабулю выписали, и Хван собрался домой, может, еще успеет закрыть пару зачетов без пересдач. Минхо проводил его до станции и в последнюю минуту перед уездом вручил снимок небесно-голубым цветком незабудки, превращенным в деталь из гербария со множеством разных растений, но ярче всех выделялась лиловая сирень.              — Хорошо, — кивнул Минхо.              — Хорошо, — снисходительно улыбнулся Хван. И затерялся в электричке.              Зачетный месяц прошел для Хенджина с перебоями и пересдачами, постоянным поиском преподавателей и зубрежкой материала. Он, по сути, мог бы закрыть все еще в тот день, когда вернулся в Сеул, стоило всего лишь отвалить круглую сумму комиссии на руку. Хван не раз слышал, что частные школы промышляют подобным, но идти у них на поводу не стал. Все заработанные им высокие баллы за два года обучения выходили из тяжелого труда, пота и крови, еще и подготовки почти до самого утра. Он прослыл одним из лучших учеников не благодаря карману и собирался сохранить этот статус до самого конца. Радовало и то, что общение с Минхо понемногу стало возвращаться в прежнее русло, пусть и темы каждый раз были одни и те же: «как бабушка?» или «смог сдать экзамен?», редкое «может, глянем что-нибудь? Там, вроде, вышел какой-то новый сериал».              Хенджин скучал, если честно, только Минхо об этом не писал, просто иногда пролистывал их старые переписки с давних времен и каждый раз обещал себе отсечь пальцы, если сделает это снова. Но так и не смог с собой ничего поделать. По Минхо тосковалось безбожно, по их совместному детству во дворе, играм в приставку, по ночевкам друг у друга по выходным. По тому времени, когда жизнь казалась совсем простой, и было нечего скрывать. Когда понятия «в другое время» и «при других обстоятельствах» могло относиться лишь выбору сериала или компьютерной игры. По тому времени, когда Хван еще не думал, а нуждается ли Минхо в нем настолько же, насколько нуждается сам Хенджин. Одинаково хотел вернуться и не возвращаться никогда. И Хван пытался отвлечься. Эгоистично, но он сразу сам себе признался в этом. Провстречался с одной девушкой пару месяцев, но слишком быстро понял, что не может давить из себя то, чего по сути просто нет. Со второй расстался в тот же вечер, когда проводил до дома. Так и попрощался, навсегда, даже не обернулся. Ради интереса и любопытства познакомился в кафе с первокурсником, сходил с ним в кино. И снова не то. Никто не сидел рядом и не выступал над ухом о плохой актерской игре, никто не ставил чашку с закусками ближе к нему, чтобы «не дай бог стол не опрокинул, пока тянулся рукой за едой». Каждый раз вокруг все, но рядом — никого.              Закончил Хенджин второй год в гордом одиночестве. И в нем же собирался начать третий. К несчастью отца (но счастью Хвана), компания была продана какому-то иностранцу, который сразу же сократил весь штат и набрал своих людей. И Сеул из места передержки в момент стал самым удаленным местом на планете. Хван возвращался домой. В родные четыре стены, в воспоминания из детства. Хенджин возвращался к Минхо.              С такими мыслями и шел в сторону класса, волновался, что зубы друг об друга скрипели как первый снег. Почти вприпрыжку зашел в класс. Минхо даже искать взглядом не пришлось, так и сидел, опустив голову к тетради, что-то решал. Совсем как в первый день младшей школы.              — Привет, я Хван Хенджин, приятно познакомиться! Надеюсь, мы с вами подружимся.              У Минхо мир тогда стерся дочиста, остался одним лишь пятнышком белобрысого парня на фоне черной доски. Хенджин жег взглядом, самодовольно и потешно улыбался. Говорить о том, что Ли огромного труда стоило не запустить свою исписанную примерами тетрадь, даже не стоит, но он лишь показательно начал его игнорировать. Скучал — да, безнадежно ждал — конечно, но больше всего он был не готов. А еще шею хотел ему свернуть за то, что ничего не рассказал. Была бы его воля, лично отправил бы первой электричкой Хвана обратно в Сеул. Потом, правда, сам же его бы и забрал снова, спрятал, запер в квартире, чтобы не сбегал больше так внезапно и надолго.              И все же, наверное, им нужно было время, чтобы снова друг к другу привыкнуть. Никак не удавалось объяснить взаимную неловкость в движениях и словах. «Это нормально, так всегда бывает после долгой разлуки» — думал каждый, на деле просто не желая признавать реальную причину. За пару лет жизни порознь и встреч раз в столетие они как-то поутихли, будто смирились с взаимной невозможностью. И сейчас — снова всполошились. Опять повисли над пропастью. Стоит, наверное, отдать должное новым одноклассникам, те оказались довольно веселыми ребятами, в конце недели позвали отмечать день рождения. Собирались для родителей, конечно, в кафе, все по цивильному, на деле же сбежались к кому-то на дачу. Правду о ящиках с соджу и вредных закусках унесли с собой в могилу.              Минхо всегда знал, что Хенджину пить противопоказано в целях безопасности. Причем, не его самой, а ради безопасности Ли. Как сейчас помнит Хенджина, сидящего на диване за общим столом на веранде. На улице слегка морозило, и он накинул дутую куртку поверх синей футболки. Знакомился с новыми ребятами и немного нервничал, постоянно теребил шнурок от спортивных штанов. Минхо стоял возле окон, приглядывал за ним, и Хван от его взгляда ежился еще больше. Первая бутылка соджу улетела в момент, и, он должен отдать должное, было относительно вкусно (хоть и горчило), да и поспокойней стало. Вторая пошла как влитая. Под конец второй ребята разошлись, кто за добавкой, кто на кухню, кто-то захотел перекурить. И Хван остался в опасном выжидающем одиночестве. Повернулся и уставился на Минхо быстро пьяневшими карими-раскосыми. Захотел бы, не смог отвернуться все равно. И прийти в себя не успел, как Ли оказался возле стола, протягивал бутылку с водой. Хенджин смотрел снизу вверх по-щенячьи тоскливыми глазами, тянулся непонятно к чему, то ли за бутылку ухватиться хотел, то ли за Минхо. По итогу не взял ни то, ни другое. И с каждой секундой все больше разыгрывался в глупой улыбке, точно той самой с их самого первого дня.              — Ты как? С головой еще в ладах? — Хенджин рукой по волосам провел, поправил повязку на лбу, и несколько заплетенных косичек упали ему на лоб.              — Да, пока на месте.              — Я не про физическое состояние, балбес, — Ли холодной бутылкой коснулся его лба, и Хван на секунду прикрыл глаза, словно немного отпустило. — Идти можешь? — Хван не ответил, лишь кивнул и поднялся с трудом и не без помощи Минхо. Дорогу до ванной Хенджин запомнить и не пытался, просто плелся следом за Ли, который держал его за холодную руку, не отпустил даже возле двери. Младший так и смотрел на этот замок из пальцев и моргал стеклянными глазами через раз. Пытался вспомнить, когда последний раз рука Минхо была такой горячей. Уже в уборной Минхо усадил его на бортик ванной и отвернулся к раковине, поглядывал на кумарного Хенджина через стекло. У него и у самого глаза были пьяные, что двоилось иногда. Выпил сначала для храбрости, а потом догнался из трусости.              — Жарко, — протянул Хенджин, опустив голову и руками облокотившись о колени. Ли развернулся и только сейчас понял, что тот все еще в куртке, сидит в душной комнате и ловит вертолеты. Заволновался бы, что тот пил на голодный желудок, но сам же дважды ставил ему тарелку с закусками и тостами, пока тот не видел (или делал вид, что не видит). А Хван и ел из привычки, что рядом что-то лежит. — Жарко, — повторил он, и Минхо подошел, чтобы стянуть с него куртку.              — Не скули уже, сейчас, — Хван когда пьяный, точно как ребенок беспомощный или заржавевший и подвисший механизм — делает все с запозданием и через раз. Только болтать много любит, обо всем и невпопад.              — Ты не представляешь, хен, — занялся он, пока Минхо, наклонившись, стягивал с него куртку. Был так близко, что Хван чувствовал его парфюм. Резкий, но ненавязчивый, немного сладкий и пряный. Сочетающий в себе слишком много противоположностей, как и сам Минхо. — Я так рад, что вернулся. Хоть и страшно было, — Ли не сразу заметил, как Хван к нему потянулся, только когда попытался отстраниться, за его спиной на пояснице сомкнулись чужие руки. — Страшно, что ты откажешься от меня. Постой со мной, пожалуйста, немного. Мне надо, — Хенджин уткнулся щекой ему в живот. Минхо медлил, всегда знал, что Хвану пить противопоказано. И все же сам придвинулся, встал между его коленей и руками приобнял за плечи. Старался почти не касаться, ведь не сдержись он, Хенджин прям тут бы треснул и рассыпался в стеклянную труху от объятий — так Минхо скучал. И никому в этом не признавался, особенно самому себе.              — Спасибо, — спустя время протянул он. Так и стоял, коленями упираясь в стенку ванной, пальцами перебирал волосы на затылке и ногтем карябал повязку. — Что вернулся, — добавил уже тише, и Хван отодвинулся, снова посмотрел глазами, полными безнадежного ожидания. Сердце встало поперек глотки и эхом отдавалось в ушах.              Губы Хвана все еще по-сладкому горчили от персикового соджу и перечной мяты.              В графе «любимые вкусы» Минхо непременно добавил сегодняшний вечер с ароматом персика. А еще улыбку в губы и рваный вдох между. Хенджин целовал с трескающейся надеждой, Минхо — с растущим отчаянием.              Сжимал плечи как в последний раз и молился. Если это реальность, пусть время остановится именно в этот момент. Если же сон — пусть он никогда не кончается. Даже если никто из них об этом завтра и не вспомнит, или, точнее, сделает вид, что не помнит, к настоящему это не имеет никакого отношения.              Хван занялся чуть позже, сначала прятал улыбку в толстовке Минхо, когда снова уткнулся лбом ему в живот:              — Поехали домой.              И Минхо вызвал такси, выволок Хенджина обратно на улицу, чтобы тот хоть немного проветрился, усадил на плетеное кресло недалеко от веранды. Сам вернулся в дом, чтобы забрать вещи и попрощаться с ребятами. В такси Хван уснул, завалив голову к холодному стеклу, и Ли аккуратно дернул его на себя, чтобы тот не дай бог не ударился лбом. Хенджин совсем не умел пить, ни тогда на празднике, ни, вероятно, в Сеуле, ни сейчас. Поехали они домой к Минхо, вряд ли его (Хенджина) родители оценили бы состояние сына хорошими словами, а со своими он бы хоть как-то, но договорился.              — Эй, — Минхо слегка похлопал пальцами по щеке Хенджина, когда машина подъезжала к дому. Хван открыл глаза нехотя, потерся о плечо старшего, посмотрел снизу вверху, точно потянулся к лицу Минхо. И тот отпрянул, как кот, что Хван свалился на сиденье позади него, недовольно заскулил. — Остановите здесь, спасибо, — они вышли, и машина отъехала, быстро скрылась за поворотом. У Хвана глаза все еще были поддернуты пьяной дымкой, пар кучковался от его вздохов, и ресницы дрожали, когда он моргал. Уже возле двери Минхо заметил, что Хенджин с места так и не сдвинулся: все стоял в тусклом свете фонарного столба и смотрел на него кричащим взглядом. То ли протрезвел, то ли сильней опьянел. И, казалось бы, набрался смелости.              — Ты идешь? — кинул Минхо в сторону двери немного раздраженно. Не знал, от чего злился, может, холод до костей пробирал, может — взгляд Хенджина напротив. Тот молчал, как затишье перед бурей.              — Давай поговорим.              — Это до утра не подождет? У тебя ветер в голове свищет после пары бутылок соджу, а ты говорить собираешься. Протрезвеешь, выспишься, тогда и поговорим.              — Это у меня-то ветер свищет? Ты на себя посмотри, хен, — Хван звучал неформально и упрекающее по отношению к старшему и даже не скрывал своего негодования. Слишком устал уже. — Ты то отталкиваешь, то сам лезешь ко мне в ванной комнате. Думаешь, я совсем уже умом тронулся, раз не вспомню ничего на утро? Ты на это ведь рассчитывал, да? Хочешь казаться таким загадочным и закрытым, вы только посмотрите на него, бедный какой, не понимают его и взаимностью не отвечают. А ты спрашивал? Или хотя бы пытался? Или только вот так исподтишка горазд действовать, а потом убегать, поджав хвост?              — Ты за выражениями-то следи, не дорос еще, — Минхо развернулся к нему боком, точно надыбился как запуганный кот, которого врасплох застали. Даже защитить себя нечем, ответить — тоже.              — Ты сейчас серьезно? Да слал я эти все формальности, Минхо, не об этом сейчас речь, — Хван закрыл лицо руками, выдохнул со всей тяжестью мира, глаза потер. — Ты мне ответить что-то можешь? Я для кого тут стою и распинаюсь?              — А я-то откуда, блять, знаю? Я тебя не просил мне душу открывать и вываливать все подчистую, — Минхо сел на крыльцо, стоять на своих двоих под тяжестью внезапной правды оказалось выше его сил. Он почему-то всегда по-другому представлял этот разговор, менее раздражающим, в более приятной обстановке и на трезвую голову. Но когда дело касалось Хенджина, его планы всегда шли наперекосяк. Как какая-то проклятая аксиома. Хенджин зашагал к нему, остановился в метре и смотрел сверху вниз выжидающе, так и плавил, гвоздями прибивал. В легких сбивался кислород. Пьяный Хван бесил сильнее трезвого — был слишком честным, смелым. Минхо же трусил, как ребенок.              — Хен, — выделил он нарочито формально, наклонился. — Ответь, почему ты меня поцеловал? — Минхо стушевался, голову вниз опустил, безынтересным взглядом рассматривал свои ботинки. Хван хмыкнул. — Не скажешь, значит. А я вот, — он резко поддался вперед, едва удержавшись на подогнувшихся от опьянения ногах, поднял лицо Ли за подбородок и как-то самоуверенно впечатался в него своими губами. На большее не рассчитывал, к большему и не принуждал, просто вжался, глаза прикрыл, лишь бы не смотреть на Минхо. В голову даже и не полезла мысль, что их кто-то увидит: кто еще в два часа ночи будет шляться по спальному району без дела, кроме этих двух придурков. Отстранился тоже быстро, будто в момент протрезвел и осознал о содеянном, но вряд ли пожалел. Казалось, что и сожалеть уже нет смысла, Хенджин уже итак пошел ва-банк и порушил ту единственную стеклянную стену спокойствия между ними. Выбрал путь, с которого не свернешь при всем желании — остается только вниз головой. — Я тебя поцеловал потому, что захотел. И мне все равно, что ты скажешь. Хотя ты и без этого молчишь, как рыба. — Минхо молчал, хлопал глазами. Потянуться за большим хотелось безбожно, но страх и внутреннее осуждение сковали тело железными цепями. Хенджин это тоже понимал, сам трясся как лист на ветру. Задержись он хоть на секунду, сам не знает, к чему бы это все привело. Где-то в сердцах, может, даже об этом и сожалел — что, если Минхо тоже дал бы газам. Но ни один, ни второй это не стал проверять. Хенджин выпрямился. — Я, наверное, домой.              И теперь уже Минхо поднял на него свои по-щенячьи вопрошающие глаза. В свете одного фонаря в них плавали вселенные, имя которым — Хван Хенджин. Отражался в кристально чистом омуте последней надеждой. Ли протянул руку и схватился за рукав куртки, когда Хенджин попытался сделать шаг назад.              — Останься.              И Хван остался. Притворялся, что делал одолжение, в сердцах же плавился от желания находиться рядом. Комната Минхо уже стала ему слишком родной, даже за все те годы разлуки и натянутых отношений. Сюда хотелось возвращаться всегда и в любом состоянии: и в радости, и в упадке. Даже если бы Минхо выгнал Хенджина, тот бы все равно вернулся, приполз обратно и ждал у двери, как верный пес. В ту ночь об этом они больше не разговаривали, хоть и уснули под утро. Лежали на полуторке, спина к спине, гоняли между собой навязчивые мысли. Хван вскоре уснул, резко вымотанный таким всплеском эмоций, Минхо же сначала долго рассматривал его спокойное лицо, пальцем едва касался волос, убирая челку, по скуле провел. Отстранился, когда Хенджин нахмурился и дернул головой, стряхивая его руку.              — Я тоже хотел, — шепотом признался он и все ждал хоть какой-то реакции. Одновременно хотелось, чтобы Хван продолжал спать, и чтобы проснулся, вытянулся в своей самой счастливой улыбке, придвинулся ближе и обнял. Тогда бы и всех тех лет разлуки не было, недомолвки в миг бы стерлись как и границы между ними. — Если бы ты только знал, сколько лет я хотел. Много чего хотел сказать и сделать. Еще ты меня так сильно бесил тем, что уехал, хоть я и понимаю, что твоей вины тут нет. Просто ты… оставил меня одного со всем этим. Ты, наверное, прав, я совсем как ребенок. В жизни бы тебе не смог этого сказать, — в горле от волнения пересохло, и Минхо облизал губы. Потянулся к лицу Хенджина, чтобы запечатлеть один последний поцелуй, но вовремя остановился. Не стоит так делать, подумал он, я все-таки не такой смелый как ты, Хван Хенджин. Он лишь коснулся его носа кончиком своего и смиренно прикрыл глаза. Уснул Минхо лишь под утро.              «Дай мне немного времени» — выпросил тогда Минхо, и Хван согласился. Сам знал, что время — их главный враг, и что соглашаться ему не стоило. Но хотелось украсть у времени хотя бы одну возможность, поверить хотя бы в одну призрачную надежду. Потянулся последний учебный год в старшей школе. Все, казалось бы, вернулось в прежнее русло, и Хенджин с Минхо снова друг к другу притерлись. Ли попросил время, и Хван ему его дарил, отрывал от сердца и крошил в пыль последнюю надежду. Ждал до последнего. Все думал, подойди к нему Минхо и признайся, Хенджин в ту же секунду бросил бы все свои планы. Но Минхо не подходил до самого выпускного. Только тогда выцепил Хвана из толпы одноклассников и увлек за собой на задний двор. Из зала тихо доносился Ed Sheeran, заглушаемый бешеным стуком сердца в ушах. Глаза Минхо горели мольбой и догорающей надеждой.              «Извини, хен. Я уже подал документы в сеульский архитектурный. Уезжаю через две недели».              «Хенджин, пожалуйста, давай попробуем. Хотя бы просто попробуем. Я буду приезжать к тебе на выходных в общагу. А ты сюда на каникулах. Мы уже и без этого потеряли слишком много времени».              «Хорошо» согласился он. Правда сам хотел. Хенджин целовал как в последний раз. Как если бы мир вот-вот должен был обрушиться.              Но он держал свой мир в своих руках и смотрел с тоской, вгрызался в него взглядом, полным безнадеги. Он словно уже сейчас знал. Время всегда было их врагом.              А потом врагом стало и расстояние.              Первое время отношений в сердце трепетала эйфория от скорых встреч: Минхо даже успел приехать к нему до начала учебы, погулять по ночному Сеулу и посмотреть на здание университета, зайцем пробраться в общагу и потом долго обниматься в постели. Сожитель Хенджина приедет только через пару дней, а значит и прятаться не от кого. Минхо, как и обещал, приезжал каждые выходные. И Хван сразу же после занятий в последний учебный день перед каникулами бежал на станцию, чтобы успеть на последний вечерний поезд и приехать к ночи. Ли всегда ждал его на станции, всегда в одном и том же месте и в одно и то же время. С тем треклятым стебельком незабудки. Запомнил со старшей школы.              Хорошее начало обыкновенно, хороший конец — редкость.              У них не было ни того, ни другого.              Эйфория перед встречами постепенно переросла в безнадегу, и тоска от прощаний заменила радость, когда кто-то из них вылетал из электрички и рыскал взглядом в толпе, пока, наконец, не находил родные глаза. Расставаться стало больней, а ждать встреч схоже смерти, резало без ножа. Они дали друг другу слишком много обещаний, порой бессмысленных и совсем уж детских. Любовь гуляла в голове голодным псом и все рыскала. Казалось, четыре года в университете не смогут сравниться с годами ожидания друг друга. Но то они были подростки, совсем еще зеленые и скрытные друг от друга. И скучалось тогда совсем по-другому, наивно и сладко.              Сейчас же выть хотелось одиночеством и лезть на стены. Осенью Минхо пропустил первые выходные — бабушка опять попала в больницу. Даже сосед по комнате уехал на выходные домой, а Хван все сидел один и ждал, сам не знал чего. Склонился над миллиметровкой и грыз губы. На зимние не смог приехать уже Хенджин — провалил половину предметов, потом бегал досдавал. Рождество прошло в полупустом общежитии, в комнате пять на пять с настольной лампой и телефоном под рукой.              «Я скучаю. Ты точно не можешь приехать? Или не хочешь?» — вопрошал тогда Минхо.              Точно не могу, думал Хенджин. Точно не хочу, знал он. И долго не выдержал. Все детские мечты о совместном сожительстве в какой-нибудь квартире Сеула, походы в кафе по выходным и супермаркеты по вечерам после работы, воскресные фильмы и ленивые часы в постели — все треснуло надрывной струной и хлестануло Хвана по лицу реальностью. Время всегда было их врагом. А потом врагом стало и расстояние.              Мы попробовали, написал он как-то к весне, но у нас не вышло. Минхо звонил, но Хван не ответил. Приехал в тот же день, но Хенджин не открыл. Просто резко за двоих поставил точку. Они расстались быстро и тихо, но от того и более болезненно. На каникулах после первого курса Хенджин со страхом подъезжал к станции — то ли боялся увидеть там Минхо, то ли боялся, что его там не будет. Ли там не было. И в городе он словно испарился, а Хенджин все невзначай искал встречи. Не специально, но понял он это, когда встретился с родителями Минхо в магазине в его районе. И все же Хенджин искал встречи, а Ли успешно их избегал.              Тут Хенджин в город вернулся ненадолго, представляешь, радостно восклицала мать Минхо, а тот лишь натужно улыбался и кивал. Уж ему ли не знать, что он вернулся, сам ведь стоял за углом и смотрел на то, как Хван с надеждой высматривает его на полупустой станции, телефон проверяет, точно написать хочет, а потом уходит в сторону автобусной остановки.              Время до конца четвертого курса тянулось сурком, и Хенджин окончательно потонул в учебе, записался на курсы английского, даже как-то подработку нашел, но почти что сразу понял, что не его. Хотелось чем-то заполнить разъедающую пустоту и выбить из головы ненужные мысли о нужном человеке. Время не лечило, наоборот, казалось, лишь насмехалось и плевало с высокой колокольни. Чат с Минхо затерялся в сообщениях двухлетней давности, все с тем же смайликом кота возле имени и желтым сердечком. Иной раз хотелось написать, узнать, как он там, помнит ли он все еще того надоедливого пацана, который прилип к нему в первый же день.              После учебы Хенджин вернулся обратно, собрал все вещи и после выпускного сразу уехал с родителями. Сеул со своим расстоянием уже стоял поперек горла. Первым делом хотелось найти Минхо и все ему рассказать. И пусть он оттолкнет, покрутит пальцем у виска, Хван просто был обязан попытаться. Сейчас, казалось, ни время, ни расстояние не смогут его остановить.              Минхо уехал в Сеул, в компанию устроился, говорила тогда мать, он разве тебе не сказал? Уже пару месяцев как там живет. Мир с треском развалился, а стеклянная улыбка так и застыла на лице. Конечно не говорил, он с ним уже два года как не говорил. Когда-то Хенджин держал в руках весь мир, пускай всего мгновение, тогда, на заднем дворе школы. А сейчас этот мир отталкивал его и отказывался от всего, что было. Позвони ему, вдруг у него выходные как раз, встретитесь. Ты же в Сеуле тоже как родной уже.              «Он недоступен» — врал Хван. Он никогда ему не звонил.              «А, так он номер сменил. И об этом тебе не сказал? У вас все хорошо?»              «Не волнуйтесь»              Новый номер Хенджин записал на листок, а вернувшись домой, смял и выбросил в мусорку. От безнадеги и обиды схватил рамку с фотографией незабудки и сирени, разбил об пол. Потом долго ползал и собирал, все пальцы изрезал. Это все, что у него осталось от Минхо, помимо болезненных воспоминаний. Костяшка надрывно хрустнула, когда Хенджин ударил кулаком в пол. Постепенно отрезвляло. Хотелось и голову себе проломить, мало ли помогло бы. Через неделю терзаний Хенджин напросился на одну встречу, одну последнюю встречу. И Минхо согласился.              Стоял на станции и ждал с тем же страхом, с каким каждый раз его встречал Минхо. Ли, Хван был прав, стал тем самым, кто будет разбивать сердца. Одно так уже. И все-таки он внешне почти не изменился, только покрасился в темный. Но Хенджин не узнал его внутренне. Ли был еще более отстраненным, чем в день их знакомства, не искал взглядов и сам не смотрел, темы поддерживал формально. Словно находился здесь лишь косвенно.              — Как твоя бабушка, хен?              — Похоронили прошлой зимой.              И разговор снова не клеился, не складывался в пазл. В кафе они сидели друг напротив друга, и если Минхо, случалось, смотрел на Хенджина, он также быстро отводил взгляд. На лице не дергался ни один мускул. В третий раз спрошенное «что нового было за пару лет?» было проигнорировано:              — Ответь честно, зачем ты меня позвал? Мы же, вроде как, решили все еще давно.              И Хенджин, впервые набравшись смелости без помощи алкоголя, вывалил ему все на чистую воду. О бессонных ночах и тоске, о том, что за все два года не было и дня, чтобы он не проверил чат в надежде увидеть там хотя бы одно сообщение, о том, как на стену лез, о том, каким дураком был что не смог переждать просто немного времени и переболеть этой болью от разлук по выходным. О том, что у него было все, весь мир — в его руках и сейчас перед глазами, и о том, как он самолично все порушил. И о том, как он хочет попробовать, в последний раз. Теперь он точно все не испортит.              — Хенджин, я женюсь через три месяца. Я, конечно, рад, что ты понял многое. Я и сам думал по вечерам обо всем, что было. Но, видимо, не судьба, сам знаешь, сколько шансов нам было дано, и все — впустую. Давай просто не будем. Мы уже не те дети.              А так хотелось бы. Вернуться бы в то время. Или даже раньше, когда Хенджин только вошел в класс и сразу обратил внимание на мальчика с самой дальней парты, прятавшего взгляд под челкой. Знай он заранее, что все так выйдет — он бы все равно к нему подошел. Даже если не смог бы ничего изменить, он бы все равно пожелал прожить все те эмоции снова.              Хван искренне, но измучено улыбнулся:              — Я рад, что у тебя все сложилось. Пригласишь хоть на свадьбу? Со старшей не видел тебя в костюме.              Минхо учтиво пригласил Хвана остаться с ночевкой у него в квартире, все-таки в ночь ехать домой был не вариант, да и для него, казалось, все и правда уже в прошлом. Хенджин согласился скорее из жалости к самому к себе, нежели из желания. Его (Минхо) невеста, имя ее он даже запомнить и не пытался, весь вечер возилась ради них на кухне. Хван ел с ножом поперек горла и не поднимал взгляда от тарелки. Им же и хотел полоснуть себе по шее. Перед сном Минхо принес Хенджину чистое постельное и полотенце, а лучше бы яду или пистолет.              Просто отпусти, сказал он, и сам себе же не верил. Он отчасти понимал Хенджина, ведь сам также бегал в старшей за призрачной надеждой. А потом разбился о реальность. Обида на Хвана давила на стенки сознания, и Минхо ворочался почти что до утра. Слышал, как младший ушел из квартиры в самую рань, встал лишь для того, чтобы закрыть за ним дверь. На кухонном столе лежала та самая фотография, отзывающаяся в груди карябающей тоской. Уже потертая и в трещинках, но хранящая в себе то, к чему они столько лет стремились.              Невеста готовилась к свадьбе усердно, и Минхо ей помогал: обзванивал рестораны и смотрел вместе с ней работы фотографов в интернете. Потом и на нее смотрел, улыбался, целовал в лоб и молча уходил на работу. Ощущение, что все идет не так, с каждым днем все сильней начинало скрестись в душе. Это просто мандраж перед свадьбой, уверял он себя, скоро пройдет. От Хенджина он почти ничего не слышал, только как-то снова наткнулся на его аккаунт, зашел от скуки в обед посмотреть. Хван состриг волосы и перекрасился в черный, точно как суеверный ребенок, что думает — остриги волосы, и все плохое из жизни уйдет, волосы удерживают в себе плохую энергетику. Зачем-то написал ему «тебе снова очень идет», как в дежа вю получил в ответ «спасибо!».              Окончательно Минхо перегорел через месяц.              Началось время рассылки приглашений на свадьбу, и Ли очень долго думал, стоит ли приглашать семейство Хван. Родители вроде как не были виноваты в том, что их дети самые настоящие придурки, а вроде и хотелось душевного спокойствия в самый важный день в жизни. И рассылку приглашений пришлось отложить еще на пару дней.              Хван тогда лежал на диване и бездумно втыкал в телефон, искал какие-либо вакансии. Тебе тут письмо, сказала мать, зайдя в комнату. Хенджин нехотя поднялся, забрал письмо без обратного адреса и даже отправителя, словно письмо и вовсе передали из рук в руки сейчас. Конверт затрещал, и из него вывалился маленький старый полароид.              Тот самый. Кочующий между ними на протяжении нескольких лет.              Хван невидящими глазами уставился на него, а потом перевернул. На задней стороне ручкой что-то было накарябано, дважды перечеркнуто и снова написано:       

      «Время и расстояние всегда были нашими врагами. Но, может, попробуем в один последний раз?»