-
1 декабря 2021 г., 05:36
…кажется, во вздохе можно различить ноту разочарования. Кажется, Пейдж рассчитывал, что на его улыбку ответят точно таким же дружелюбным выражением лица. Несмотря на многочисленные кровоподтёки да впившиеся в кожу покорёженные пазухи встроенных линз, на губы, разбитые в мясо, да целый шлейф крови перед стоящим на коленях. Глухо жужжит, выжигая на обратной стороне сознания тревогу, ток, которым под завязку заряжены кандалы-рукава, уводящие за спину и сковывающие киберпротезы рук. Против унисона работает декоративный фонтанчик где-то в слепой зоне — вода журчит раздражающе игриво, и как будто по керамике из-за мелкого потока толкается туда-сюда камешек. В остальном кабинет наполнен мрачной напряжённой тишиной, которую не скрашивает обоюдный блеск двух пар глаз. Двух искусственных пар, должных быть совершенно безжизненными; но даже у Боба, мать его, Пейджа получается смотреть эмоционально и экспрессивно.
— Я хочу видеть человечество, для которого я существовал бы по-настоящему. Не просто в виде глянцевой картинки, но сути управления миром, которую все воспринимают остро и близко.
Они продолжают смотреть друг на друга, и в этот момент Пейдж тянется к сигаретному футляру, расположившемуся на журнальном столике, возле прозрачной пепельницы. От той поднимается тонкий дымок уже принятой первой никотиновой порции. Пейдж прикуривает с зажигалки весьма деловито. А затем он выгибает брови, поднимая те на лоб, заметно округлившимися глазами смотрит на человека перед собой, который сплёвывает кровь и ухмыляется, сплёвывает и ухмыляется, хрипит. Он спрашивает, почему тому вдруг стало смешно, на что сам же отказывается получать ответ, обозначая это взмахом кисти. Звучит саркастичный интерес, с чего же это вдруг.
— Я уже знаю, кого вы приведёте в пример, мистер Дженсен. Хью Дэрроу. Я так понимаю, мои слова сильно похожи на его проявление маниакальной депрессивности, взращенной патологической завистью.
— Не то слово, сэр… мистер Пейдж, не то…
— Можно просто Боб.
Снова ухмылка, и Дженсен шмыгает носом, так как чувствует, что кровь всё ещё подступает. За окнами — раскидистый и блистательный, играющий своими ночными огнями Сан-Франциско, в котором вот-вот что-то произойдёт. Панорамные окна в высоту потолка дают в полной мере вкусить безвыходность положения, смотреть и наблюдать видение пожара, который своими невидимыми языками начнёт лизать каждую высотку, заползёт в каждое окно. Боб Пейдж, ведущий себя по-блядски спокойно, не держит поблизости пульта управления, с которого можно было бы остановить очередную катастрофу. Заранее исполненный аккорд. Заранее спланированный неверный шаг Дженсена.
— Тогда меня… можно просто Адам. Раз уж вы привыкли родниться со всеми и каждым. — Раздаётся сдавленный выдох, затем ещё один, и Дженсен наклоняет низко голову, демонстрируя слипшиеся из-за маслянистой крови волосы. В это время Пейдж безмятежно затягивается, старается наполнить любимым пресно-горьким вкусом рот и глотку, после чего внезапно тянется уже к третьей сигарете, нынешнюю зажимая зубами. — «Я разделяю ваше беспокойство. Я тоже принимаю всё близко к сердцу». Терпеть не могу соцсети, Боб, как раз по… кха-кха… как раз по той причине, что в них легко врать. — Секундное промедление от бессовестной зажигалки заставляет вовсе подняться с дивана для гостей и неторопливо приблизиться к пленнику, почти не замечающему этого. — Хватает одних только речевых конструкций для правильного давления, и идеальная манипуляция готова.
— Это ещё не всё, Адам. Вы сами прекрасно знаете.
— Что знаю я, уже не имеет никакого веса и значения, разве нет? — Дженсен вскидывает подбородок, и в движении искусственных радужек его оптических имплантов отчётливо видна заглушаемая ярость. Жёлтый блеск — как росчерк молнии по небу. Почти полностью потопила необычную спокойную зелень, так похожую на кое-чьи живые глаза. — А с другой стороны, вы не с каждым из тех, кто вам верит и подчиняется, виделись вживую. Так ведь? Так. Но настолько лакомые тёплые обращения пронимают, цепляют. Разрушают любую защиту.
— Кроме вашей, — отзывается Боб, возвышаясь, будучи вплотную к Дженсену.
Предупреждающе-опасная позиция для них обоих. Снова безмолвие и снова журчание бесконечно задравшего декоративного фонтанчика. Вновь зажав сигарету зубами, Боб Пейдж подтягивает брюки, а затем садится перед пленником на корточки, оказывается с ним на одном уровне. Так, чтобы поднести ту самую третью сигарету, предложить и дождаться, когда пройдёт долгая тяжёлая пауза, прежде чем её примут. Фитиль тут же пропитывается красным. Подставив зажигалку к набитому табаком краю, Пейдж несколько раз бьёт по колёсику, до нервного ведёт большим пальцем финально — показавшийся огонёк словно издевается над обоими.
Его держат до последнего, чтобы Дженсен мог раскурить сигарету.
— Что бы вы ни думали обо мне, Адам, — произносит Пейдж, дожидаясь, когда собеседник его затянется, а затем морганием попросит освободить на время рот, — я не подобен Хью Дэрроу. Мною не движет зависть, не движет отсутствие счастья за других людей, полное искоренение эмпатии, выжигание на обратной стороне разума такого клейма, которое позволило бы стать полноценным одержимым безумцем. Нет, я не такой.
Облако дыма выпускают прямо ему в лицо, и Пейдж картинно морщится, но не отходит. Даже банальной брезгливости в его взгляде нет, надменности, обычно возникающей в подобных ситуациях. Адам, полностью принимающий такую данность, опять морганием даёт знак. С его разбитыми губами соприкасаются пальцами, и выглядит это не иначе как один из знаков любовников. В роскошные, но при этом угнетающие цвета махагона и горчичного, коими наполнен кабинет, вклинивается дух холодного свежего синего: по кибер-панно, сделанному из оргстекла и находящемуся позади письменного стола, бежит красивая рябь, повторяющая мелкие речные волны. Замечая, как Дженсен на это смотрит, Пейдж снова улыбается и оборачивается, затем так же помогает выпустить часть дыма после затяжки.
— Я не вижу, как ваша изначальная фраза противоречит философии Дэрроу.
— Ну ведь очевидно, что я не собираюсь отправлять всё человечество обратно в тёмное Средневековье во имя своих некоторых обид, — в ответной усмешке заметна снисходительность. — Да и наш дорогой Хью, пусть упокоится его душа, уже давно взращивал в себе тягу к убийствам, если судить по записям с Панхеи, наконец-то найденным. Вы ведь не застали его, стреляющего в людей, так? А как он своей клюкой, её металлической верхушкой, всадил по голове уже трупу? К сожалению, файлы битые, максимально близко рассмотреть его лицо в столь сочные моменты не получилось. Но почему-то я убеждён, что он улыбался.
— И откуда такое убеждение? Не потому ли, что вы всё-таки идеально встаёте на его место?
Пейдж, двигая желваками и сощуриваясь, ничего не отвечает. Столкновение взглядов дарует переброс на табло баллов по ходу матча: один против одного, не считая очевидного факта, что Дженсен уже проиграл. Он смотрит уверенно, на хуй послав всё уныние, взращенное в нём будто бы совсем случайно, но на самом деле закономерно. И на сей раз выбивает из себя сигаретный дым через ноздри, не пользуясь услугами мистера или сэра; тот снова округляет глаза, словно перед ним сотворили нечто удивительное. Тени собеседников сливаются в одну общую тучную массу, тянущуюся куда-то к выходу из кабинета, когда мимо окон пролетает вертолёт с прожекторами.
— Так что вас толкает на дно пропасти, Боб?
Теперь Пейдж вовсе задерживает дыхание. Одна рука, спокойно расположенная на колене, медленно сгибает пальцы. А кожа его лица явственнее натягивается на скулах, выделяя заодно точёную челюсть, крылья носа. Раздаётся скрип — от подошвы лакированных туфель с острым носом. Дженсен никогда не жаловал такие, пока ему не исполнилось тридцать. Но и поносить фасон толком не успел, всего лишь на паре-тройке светских вечеров в «Шариф Индастриз» бывал, а большего и не случилось. Пейдж поднимается, чтобы повернуться к нему спиной и отойти — прямое доказательство того, что он совершенно пленника не боится. Вот только откуда-то взявшееся желание не смотреть больше в оптические импланты, окружённые воспалившимися веками и ссадинами, навевает некоторые подозрения. Заставляет ещё пытливее следить. Боб стоит к Дженсену просто спиной очень долго, пока не решает приблизиться к окну, а там уж скрестить руки и хорошенько затянуться никотином.
Скрещенные руки могут быть как выражением полного доминирования, так и защитой. Раздавшийся же голос звучит удивительно мягко.
— Выбор. Люди не умеют выбирать, Адам. В большинстве своём, в общей массе.
Кажется, Пейдж сглатывает. Кажется… он не уверен в том, что собирается изложить? — голова его вдруг низко наклоняется, почти как у самого Дженсена ранее, не видать отражения, которое хоть сколько-то информации выдало бы. Но заметно, как сходятся у переносицы ярко выделяющиеся на бледной коже брови. И углы их опять задираются вверх в знаке эмоциональной неоднозначности.
— Люди не умеют выбирать, либо уже своё готовое решение прикрывают за лживыми отговорками, лицемерными вбросами, откровенной глупостью. Я — это жертва чьего-то отсутствия выбора. — Боб ведёт плечом и делает паузу, чтобы выдохнуть дым. — Мне отказывали сотни раз, не видя потенциала — и это хорошо, это очень даже неплохо, конкретика! Но…
Внезапная голосистость ему подходит, однако и она кажется дико странной. Чуть ли не жуя сигарету, Адам пронизывает взглядом спину, пытается ментально пробиться сквозь панцирь, созданный из нитей кашемира, шерсти и шёлка, из слоя идеально выглаженного хлопка, и, возможно, Пейдж ещё использует полный комплект нижнего белья. Кибер-панно снова оживает, даря красоту окружению, приятное эстетическое разнообразие. Синие отблески пляшут на скульптуре ангела, будто вечно должного умирать под комками глины, его облепившими. Их цвет такой же, как цвет костюма Боба.
— Как думаете, — тот вдруг оборачивается, и Дженсен снова сталкивается с его улыбкой, — сколько раз мне говорили «ты чертовски хорош, Боб», «ты бесподобен, Боб», «ты настолько гениален, что я даже не знаю, кто перед тобой устоит», а потом внезапно бросали? М? Как думаете, сколько?
Естественно, это риторические вопросы.
— Да столько же раз, сколько у меня было отказов во всём, вот только подобное ранило куда слабее, как ни странно, быть может. Прямой отказ — это выбор. Восхваление с последующим отказом за кадром — отсутствие выбора, которое я жажду искоренить раз и навсегда.
— Так значит, вы…
— Мне плевать, что при этом всё человечество окажется в рабском положении, — не даёт договорить Пейдж, уверенно и плавно, будто намереваясь пригласить на танец, шествуя обратно к Дженсену. — Раз в нём присутствуют индивиды, неспособные ставить твёрдую точку или столь же твёрдую запятую, значит, оно заслуживает именно такой участи. Кто-то воспротивится? Начнёт сопротивляться, вот как вы сейчас? Это лишь порадует меня, Адам! И тогда я точно не стану отступать от плана — чем больше у меня открытых противников, тем сильнее вера в то, что в мире ещё остались сильные, самодостаточные и способные делать выбор личности.
Дженсен осознаёт весь масштаб ужаса, когда перед ним снова садятся. Прямо так, не боясь запачкать ещё больше идеальную подошву идеальных туфель. Без манерности снова подтягивая брюки. Даже расстёгивая единственную пуговицу пиджака, лишь бы было больше свободы. Во всех этих обыденных действиях, а ещё в возникшем выражении лица Боба Адам считывает полный контроль над собой, своими решениями и построением правил жизни. Нет сумасшествия. Нет ни капли помешательства.
Будь он слабее духом — предложенная ему сигарета уже выпала бы изо рта. Однако всё ещё может измениться. Пейдж старается, пускаясь во вкрадчивый полушёпот:
— Другой вопрос, а смогут ли они, эти самые сопротивленцы, прервать цепь страданий, которую приносит чьё-то криводушие? Тем более, что они сами — потенциальные жертвы восхваления и закадрового отказа.
— Ваши рассуждения — не более чем бред мужчины, так и оставшегося пятнадцатилетним мальчишкой, — выталкивает из себя Дженсен раньше, чем успевает подумать и оценить данный ход. Подумать и оценить ему было бы во благо, потому что уже через секунду Пейдж улыбается настолько обескураживающе дружелюбно, что от этого бросает в дрожь.
— Правда? Вы в самом деле такого обо мне мнения?
…уже мысленно падая на дно Сан-Франциско, Адам перестаёт держаться за собственное мнение.
— Вы ведь тоже прекрасный пример того, как можно быть одновременно любимым и отвергнутым. Вы — это буквально принцип для моей философии, взращённой многообразием нанесённых ножевых ран. И если не верите, то прислушайтесь хотя бы к своим чувствам. Потому что Меган… передавала вам привет.
