Последняя ночь

             Окинув комнату полупьяным взглядом, Гермиона открыла потрепанную тетрадь, заменяющую ей дневник, и села писать. Обычный поток мыслей, а вместе с тем еще и письмо неизвестному адресату.              Зачем? Она просто устала просыпаться в слезах и засыпать, мечтая вновь окунуться в преследующие сновидения, мечтая хоть одну ночь не видеть дурманящих черных глаз. Кто ты? А знаешь, неважно. Ты все равно молчишь, сколько бы ночей подряд я не задавала тебе этот и другие вопросы. Молчишь и улыбаешься, протягивая мне свои бледные руки. Кружишь в неизвестном танце на просторах вселенной. Мы летаем меж звезд и бежим по воде, лежим на крышах самых высоких домов и парим над тайгой. И ты все время молчишь, а я влюбляюсь все сильнее. Тону, давно уже захлебнувшись, в твоих смоляных кудрях. Поэтому хоть раз скажи… нет… просто притворись, что любишь меня в ответ.       Слова неаккуратно сплетались на страницах, соскальзывали со строк, прыгали между светло-серыми полосами. Рука снова и снова делала ошибки, за которые в любой другой ситуации девушка обязательно бы себя укорила, отругала бы даже, но сейчас, поздним вечером, это было абсолютно неважно. Гермиона просто выплескивала на бумагу все, что накопилось за последние три месяца, и попутно пила вино, не утруждая себя использованием бокала. Прошу, хоть раз поговори со мной об этой чертовой любви, когда двое верят, что сказки реальны. Когда надеются на вечную жизнь, но только, чтобы рядом, навсегда вместе, держаться за руки и засыпать под одним небом, что заменило бы им одеяло.       И этой ночью Гермиона снова видела ее, окруженную лунным светом. Плечи, как и прежде, прятались за черными кружевами. Как и прежде, хотелось ухватиться за шнуровку тугого корсета, развязать все узлы и откинуть его в сторону, куда-то в неизвестность или же прямо под ноги. Но девушка не шевелилась, с вожделением и тоской глядя на свою темную музу, свое проклятие. Ждала, когда же Незнакомка обернется и привычно поманит за собой. Поговори со мной о будущем, которого у нас не будет.       И Незнакомка наконец-то протягивает руку, зовет за собой. Уголки губ приподнимаются в слабой, но такой яркой улыбке.              — Привет, — Гермиона не может сдержать дрожь в голосе.              Неизвестная тревога окутывает тело, от чего хочется забиться в угол и тихо плакать. Но углов нигде поблизости не видно, как и стен, домов, деревьев. Нет ничего, лишь густая темнота и по-прежнему слабо улыбающаяся Незнакомка, что тянется к ней рукой, желает, но все никак не может прикоснуться.              Это безумие.              И Гермиона ныряет в него с разбега, вкладывая свою ладонь в ее, полностью вверяя себя женщине из своих грез. Делала так раньше и будет делать всегда, да только… тревога сменяется твердой уверенностью.              Эта ночь последняя.               Представь наш дом и общую огромную постель, бардак вокруг и десятки цветов в цветных горшках и вазах. Представь котенка, которого бы мы нашли в подъезде, — он вырос и теперь по ночам не дает нам уснуть или сбегает на кухню, когда уже мы не даем уснуть нашим вечно ругающимся соседям. И мы бы тоже с тобой ругались по мелочам, кричали бы друг на друга, припоминая, как год назад ты мне духи со странным ароматом подарила, а я тебе бледно-розовую помаду, а ты терпеть не можешь этот цвет. И мы бы после мирились, гуляя по парку или же снова мешая спать всем соседям и нашему коту.       — Стой!              Сама того от себя не ожидая, кричит Гермиона и попытается высвободить свою руку из хватки Незнакомки, но отчего-то именно сегодня тонкие паучьи пальцы обвивали запястье как никогда сильно. Будто бы брюнетка точно знала, что этой ночью Грейнджер сбежать попытается, брыкаться будет, засыпая ее своими глупыми вопросами, как в день их первой встречи.              Может, именно так оно и было.              — Куда ты снова ведешь меня?              Предательский голос вот-вот дрожать начнет, а глаза напротив лишь еще больше почернели, поглотили тот немногий свет, что их окружал.              Женщина прищурилась. Улыбка ее еще шире стала, почти пугающей.              Почти. Ведь Гермиона уже ни раз это ее выражение лица видела.              «Рискнешь ли ты вновь довериться мне?» А знаешь, мы бы не поклеили в спальне обои — мы вешали бы на голые стены яркие рисунки и фотографии, как мы с тобой были на море или лежали в пенной ванне, пусть она и маленькая у нас, да и вообще в тот день нам отключили бы воду. И с потолка у нас свисали бы цветы, чьи листья мы вечно пинали бы головой, и они путались бы в наших волосах, портя сложные прически, какие мы заплетали бы друг другу, проснувшись рано утром.       Гермиона кивает. Снова. Она, наверное, никогда не сможет перечить этой женщине. Идет за ней покорно, как та болонка за своим хозяином. Смотрит, как черные кудри подпрыгивают при каждом шаге, и не замечает, что темнота уже давно сменилась, не такой густой стала.              И сквозь мутный туман появляются неясные силуэты. Деревья, дома, люди — они так похожи. И совершенно не имеют значения. Ничто не имеет, когда Незнакомка петляет по безымянным улицам, уверенно ведет куда-то и, кажется, смеется тихо.              По телу девушки каждый раз дрожь от этого смеха проходит. Есть в нем что-то пугающее, что заставляет глупое сердце замереть на миг и вновь ускорить шаг. Но ты поговори со мной о том, как я потащила бы тебя зимой встречать рассвет, разлила бы на снег вино, и мы смеялись бы, забыв о солнце. Мы танцевали бы на крыше, словно наш долгий сон наконец-то обернулся реальностью.       Очередной поворот — и Незнакомка останавливается. Оборачивается, кивает в сторону полуразрушенного средневекового замка. Что только он делает посреди неназванного мегаполиса, улицами которого они шли?              Плевать. Это всего лишь сон.              А они всего лишь незнакомки, чья одежда развевалась на поднявшемся ветру. Избавятся ли они от нее этой ночью? Она ведь… последняя.              Откуда только эта слепая уверенность взялась? Эта тревога?              И снова плевать, ведь женщина разворачивается, подступает ближе, что подолы их пышных платьев соприкасаются теперь, и касается рукой волос. Улыбается, а глаза все тем же черным огнем горят.              И рассветными лучами разгорается горизонт. Времени все меньше. Может, потому Гермиона и не помнит, как они в бальном зале очутились. И мы бы дома ходили без одежды, опять заливисто смеялись и прикрывали бы грудь грейпфрутами и спелыми нектаринами. Мы все лето кормили бы друг друга фруктами и пломбиром, проводили бы вечера на моем небольшом балконе, потягивая из трубочки чай со льдом или очередной только что придуманный коктейль из малины и розмарина.       Так хотелось закрыть глаза и вновь пустить все на самотек. Но вместе с тем... запомнить бы каждую, даже самую незначительную, деталь. Чтобы после ночи на пролет вспоминать о снах, что больше никогда не вернутся.              О теплых ладонях, что гладили плечи и шею, прядь за прядью убирали непослушные волосы за спину, но те снова и снова лезли в глаза.              О приглушенном смехе, что разнесся по огромному залу. Был как-то вечер, когда Незнакомка не выдержала и стянула волосы девушки своим же серебряным браслетом. Это был единственный раз, когда она что-то с себя сняла.              Обнаженной в этих снах была лишь Гермиона, сперва сгорая от стыда, а после уж — от нестерпимого желания. Мы бы даже спустились к подножью Армагеддона, встречая наши последние дни, запоминали бы каждый закат, а после проснулись бы рано утром, поняв, что нам конец света всего лишь приснился и впереди еще тысячи радостных дней, наполненных дождями и солнцем.       Но эта ночь другой была. Совершенно иной.              Словно первой. Что значило…              Гермиона за полуопущенными веками видит, как Незнакомка замирает на миг, показавшийся вечностью, и кивает. Наконец-то разрешает прикоснуться к себе.              Впервые за столько ночей.              Что делать? Гермиона привыкла, что брюнетка избегала ее прикосновений, прижимала лицом к ближайшей стене и… никогда еще девушка не могла коснуться бледной кожи. Всегда лишь смотрела.              Лишь получала.              Потому ли к глазам подступили слезы, когда рука шатенки заскользила вверх по предплечью Незнакомки, сминая жесткие кружева? Стойкое ощущение, что это их заключительный минор, добавляло прикосновениям тот самый кислый привкус отчаяния, а взгляды наполнял ненавистной печалью.              Отчего-то сперва казалось, что эти ночи у них навсегда, но вот Гермиона обводит край кожаного корсета, собирает осколки смелости воедино и задевает кончиками пальцев грудь, что в первый же день приковала взгляд к себе и заставила густо покраснеть.              «Нравится?»              Незнакомка ухмыляется. Поддевает подбородок девушки, заставляет посмотреть в свои глаза. Приходится сглотнуть ком пепла в горле. И приводить дыхание в порядок, когда брюнетка облизывает губы и подступает ближе.              Сможет ли Гермиона уговорить ее на большее? Думаю, я смогла бы уговорить тебя прожить год, работая лишь ночью. Мы незнакомцам разносили бы заказы, и с первыми лучами солнца мы возвращались бы домой, где вместе принимали б душ и шли в постель, надев на лица смешные маски для сна, а на окнах висели бы плотные темные шторы. И вечером перед работой я обязательно читала бы тебе вслух все новости за день, что мы его проспали.       Их поцелуй — прощальный подарок.              Лишь один рывок — и губы соединяются. Если это было так просто, то почему они так долго тянули? Столько ночей лишь смотрели, дразнили… глупые.              Надышаться теперь не могут, как и единый ритм найти. Все каким-то рваным было, неправильным, словно они на тонком канате, натянутом над пропастью, балансировали. Хватались друг за друга до появления синяков.              И куда только делась та застенчивость, что второй тенью за Гермионой даже во сне ходит? Наверное, во всю ту же пропасть, над которой они сейчас танцуют, упала. Да и черт с ней, пусть не возвращается вовсе.              Ведь так лучше.              Прогибаться в спине, когда Незнакомка на себя за талию тянет, буквально вынуждает все ощутимее касаться ее, пробираться пальцами под корсет, посасывать кончик ее языка и задыхаться, когда он, кажется, весь в рот входит, сразу же змеей извиваться начинает.              Неужели такие поцелуи и впрямь существуют? Когда дрожь по всему телу проходится и ноги отказываются держать. Когда Незнакомка и не думает останавливаться: подталкивает куда-то, стягивает волосы на затылке и, кажется, намеревается до самой души своим языком достать.              Нет, в реальной жизни такого точно существовать не может. А знаешь, мы могли бы как-то раз сорваться с места просто так, и мы бы, без вещей и никому не сообщив, купили бы билеты на ближайший рейс, на поезде уехали б в какой-то новый город. И мы бы встретили наш первый Новый год за пиццей с ананасами и черно-белым старым фильмом. А после мы обязательно поехали б зимой на море, смотрели бы на ледяные волны и лишь слегка мочили б руки в соленой воде, что на морозе нам казалась бы теплой.       Но ведь и это просто сон. Здесь обнаженная спина касается ледяной стены и не чувствует боли, даже когда кожа в кровь раздирается о неровные камни. У Гермионы есть свое — лучшее — обезболивающее средство. Поцелуи с медным привкусом: задыхаясь, девушка Незнакомке губу прикусила, вот теперь извиняться приходится.              Обнимать крепко и коротко касаться губами ее лица, пока острые ногти еще сильнее расцарапывают спину в какой-то даже жалкой попытке оставить по себе хоть что-то, пусть даже грубые шрамы, что постепенно станут совсем уж незаметными. Что так и не выйдут за пределы их сна.              Ну и пусть! Гермиона откидывает голову в сторону, предлагая ей свою шею. Столько чертовых ночей подряд Незнакомка не оставляла на золотистой коже и сантиметра живого места, порой кусая до болезненных вскриков и крови.              Лишь только наутро все равно ничего не оставалось.              А сегодня, кажется, и оставаться нечему будет, так нежно губы скользят от подбородка к ключицам. Так невозможно нежно, что от этого больно становится. И руки в черные кудри ныряют, чтобы вновь в поцелуй утянуть.              Незнакомка даже позволяет Гермионе инициативу перенять, даже пытается не засмеяться от неумелых движений: девушка ведь словно слепой котенок тыкается языком куда не попади, пытается повторить то, что женщина с ней вытворяла.              Но все же сдается. Обмякает в ее руках и недовольно кусает кончик языка, что раздвигает ее губы. Мы бы с тобой смеялись без причины, создали бы свой личный мир. Мы замок бы построили из одеял, подушек, простыней и пледов и спрятались бы там, с собой бы прихватили имбирный эль и шоколадное печенье.       Платье безжалостно разрывается по швам. Нежно-голубая ткань и без того в крови и пыли испачкана была, но даже так… Незнакомка всегда так долго с ее одеждой играла, заводила все сильнее, подводила к краю, но все не позволяла сорваться.              А сегодня сорвалась сама. Отошла на шаг, и разглядывать стала, в напряжении брови к переносице сведя.              Гермиона еще худее стала, отчего синяки на ребрах и коленях появились. На плечах виднелись недавние раны, волосы во все стороны торчали, и девушка все пыталась прикрыться хоть ими, раз ошметки платья грязной кучей валялись в ногах.              Незнакомка всегда так делала. Смотрела. Словно себя винила за случившееся, касалась после мягко, будто бы пушистой кистью. И срывалась снова.              Раз за разом.              Терзала обнаженную девушку, одновременно ненавидя себя за это и получая абсолютное удовольствие, когда болезненное удовольствие вновь и вновь утягивало шатенку на край, толкая в пучину пульсирующего алого наслаждения.              И еще никогда она не подпускала девушку к собственному изуродованному телу.              Никогда. Лишь сегодня…              Руки сами потянулись за спину, хватаясь за узлы шнуровки.              — Я могу помочь.              Гермиона все так же обнимает себя руками, смотрит исподлобья: ее после подобных слов всегда на холодный мрамор бросали, безмолвно объясняя, что у нее нет никаких прав касаться Незнакомки со своих снов, лишь подчиняться, лишь…              Удивленно наблюдать, как брюнетка спиной разворачивается и разводит руки в стороны, приглашая. И как-то раз мы бы под вечер лишь проснулись, всю ночь бесили бы соседей, пугали бы своих котов, которых к тому времени уже было бы два. И на самолетах, конечно же, бумажных, мы добирались бы на работу, и все наши большие боссы крутили б пальцем у виска, а мы по-прежнему друг с другом вели б себя по-детски.       И через разрушенную крышу на них падают первые капли дождя.       Дрожащие руки сильнее прежнего затягивают узлы. Возбуждение сменяется раздражением. Бессилием. И Гермиона утыкается носом в черные кудри, царапает короткими ногтями плотное кружево, скрывающее глубокие шрамы. Солнце уже скоро встанет — в последний раз для них, — а девушка до сих пор не знает, откуда взялись столь уродливые отметины.              Из-за них ли Незнакомка не подпускала девушку к своему телу?       Гермиона их вообще случайно заметила. Почувствовала неровность кожи сквозь кружева, когда с силой хваталась за ее плечи. После той ночи женщина ее всегда спиной к себе разворачивала, чтобы ни коснуться нельзя было, ни посмотреть. Представь, как мы топили бы, шутя, друг друга в речке, топили бы прямо в одежде и в дорогих туфлях. Плели б венки, букеты собирали бы, я испекла б тебе лимонный торт на день рождения, испачкала бы в креме и муке всю кухню, нас с тобой и наших маленьких друзей пушистых. И вместо ужина мы убирали бы квартиру, пролили б в ванную вино, смеялись бы до колик в животе, а нам опять стучали бы соседи.       Дождь усилился. Холодные капли били по обнаженному телу, обжигая, но вместе с тем приносили странное облегчение, смывая с кожи сгустки крови и грязь. Смывая тревогу, пусть и всего лишь частично.             Гермиона улыбнулась и ступила к Незнакомке, протянула к ней руку. И тут же оказалась заключена в крепкие объятия, даже не заметив, как брюнетка на месте развернулась. Зато теперь можно было спрятать лицо в уже влажных кудрях и вновь путаться пальцами в тугой шнуровке.       — Тот нож… — шатенка прикусила губу, невольно вспоминая, как однажды ночью острое лезвие рассекало ее кожу. — Он все еще у тебя?       Зашуршали многочисленные юбки, в складках которых и нашелся тот самый изогнутый клинок. Холод обвил тело. Девушка задрожала, впервые честно признавая, что от возбуждения, а не страха. И дрожащими пальцами обвила рукоятку.       «Не порежься»       В призрачном голосе, что звучал лишь в голове, но разносился на мили вокруг, слышались искренняя забота и усмешка.       И усмешка тронула губы Гермионы, когда она одним движением разрезала шнуровку, словно каждый день только это делала.       — Я не настолько беспомощная.       Клинок упал на грязный мрамор, к нему присоединился корсет. Дыхание стало громче, прерывистым. Объятия почти причиняли боль.       Черное кружево оказалось разодранным в клочья, и холодные пальцы заскользили по шрамам. В груди заныло — завыло, так громко и отчаянно, — но руки не останавливались, изучая идеально ровные, словно огромной плетью оставленные, борозды на теле. Они всю спину покрывали, живого места не оставляя, друг на друга накладывались, соприкасались…       Гермиона все не могла перестать касаться, как завороженная водила руками и целовала плечи, слизывала холодную пыльную воду, невольно представляя, как однажды из уже белых шрамов выходила кровь, покрывая спину Незнакомки темно-алым плащом.       — Откуда они у тебя?       И даже не надеялась получить ответ. Надеялась лишь, что все же получится хоть как-то избавить женщину от многослойной юбки. И мы бы пели вместе и танцевали вальс, дарили бы друг другу мягкие игрушки, пересмотрели бы все фильмы о любви, кидались бы попкорном и орехом в шоколаде. Мы, знаешь ли, всю жизнь вели б себя как дети: шумели бы с тобой в торговых центрах, гуляли б под дождем, и вместе мы лечили бы простуду.       «За встречи с тобой приходится платить»       Всего лишь тихое эхо в голове, не более, но холод прошелся по телу и засквозил грязно-бурой болью меж ребер и под лопатками.       Гермиона вздрогнула, но рук не убрала, лишь прикосновения наполнились щемящей нежностью и невысказанной благодарностью. И постепенно спускались ниже, холодные ладони скользили по пояснице, притягивая ближе.       — Могу я?.. — голос осип.       «Что только пожелаешь»       В шепоте и капли насмешки не было, а руки зарылись в уже полностью мокрые русые волосы. Незнакомка стерла капли грязной воды с юного лица и притянула девушку для еще одного глубокого поцелуя. Лишь только медленного очень, способного даже на окружающем их мертвом мраморе прорастить прекрасные цветы, что туго сейчас легкие обвивали и не давали дышать.       Гермиона отстранилась первой, с силой сжав талию брюнетки, и незаметно даже для себя начала тереться о брюнетку обнаженной грудью, утягивая ее за собой ко все той же покореженной временем стене. На ходу пыталась хотя бы поднять черные юбки, путаясь в кружевах и разрывая тонкий фатин.       Холодный смех толстыми лианами обвил тело, когда спина девушки вновь нашла опору. Мгновение, и они местами меняются, а Незнакомка руки в стороны разводит, приглашая. Мы описали бы свою историю, как есть: то была бы смешная с грустным книга, роман о том, как двое сумасшедших нашли друг друга в розовом саду после столетий тщетных поисков и сотен пройденных дорог. Я крестиком бы вышила нашу любовь, нарисовала б акварелью, я сотворила бы скульптуру, каких еще никто не видел.       У Гермионы последние предохранители слетают. Более ни секунды не медля, она касается губами груди Незнакомки, скользит языком вниз, размашистым движением лижет сосок. Поднимает взгляд вверх.       Капли воды стекают по совсем немного порозовевшим щекам, ладонь с силой зажимает рот, глаза прикрыты. Не прекращая ласкать языком и порой царапать зубами упругую грудь, девушка тянет руку вверх, обвивает пальцами тонкое запястье и, не встретив сопротивления, опускает раскрытую ладонь на свою голову.       Тяжелое дыхание постепенно становилось все более громким. И, подталкиваемая рукой Незнакомки, Гермиона постепенно опустилась на колени, время от времени оставляя на бледной коже алеющие следы укусов, за что женщина ее каждый раз за волосы тянула, из самой груди вырывая приглушенные стоны. За столько ночей шатенка уже зависима от подобной легкой боли стала.       А сегодня от пыльного дождя зависима стала. Вдыхает теперь на полную грудь этот странный аромат, собирая его с измятых юбок, пока руками стремительно под них пробирается.       И стоны соединяются, когда Гермиона влажного лона пальцами касается, так и не встретив препятствия в виде белья. Ее улыбка еще шире становится, когда мелко подрагивающая рука касается щеки, чуть царапает шею и вновь за волосы тянет, подталкивая к себе.       И это просто магия сна, очередное напоминание, что острой болью под лопатками отдается, о нереальности происходящего. Юбки черным туманом развеиваются на поднявшемся ветру, и вот мокрые русые волосы, гоняемые из стороны в сторону все тем же ветром, касаются бледных бедер. Ласкают покрывшуюся мурашками кожу, а после к ним губы присоединяются.       Скользят влажной дорожкой выше, все ближе. Гермиона глаза прикрывает, вдыхая мускусный аромат, целует бедро, прикусывает немного и шипит, когда брюнетка ее с силой за волосы дергает, отстраняя от себя.       Янтарные глаза с черными встречаются. Взгляды одинаково затуманенные. Жаждущие. И Незнакомка ослабляет хватку, снова позволяя девушке прильнуть к нежной коже. Она, как щенок совсем, щекой о бедро трется, все не сводя с женщины глаз. Медленно приближаясь.       Целует сперва почти невесомо, облизывается и касается чуть ощутимее. А после уже языком губы раздвигает, немного внутрь проникает, спираль выводит. И прикрывает глаза, все глубже входя языком в Незнакомку, осторожно ласкает, а после фаланга за фалангой вводит в нее палец, раздвигая тугие стенки и смещая губы выше. Представь, как мы гонялись бы за голубями, как ленты в волосах бы развевались по ветру. И никогда с тобой мы не взрослели б. Мы жили бы мечтами, минута за минутой, день за днем. Писали бы друг другу послания на окнах.       Проходит, наверное, вечность, так неумолимо приближающая их к злополучному рассвету. А язык все продолжал с клитором играться, пальцы в Незнакомку вбиваются, и в такт им девушка о свое запястье трется, дышит рвано и уже дрожать начинает. Еще немного — заскулит, но даже так не остановится, пока тонкие пальцы до слез волосы стягивают, не позволяя отстраниться.       Брюнетка бедрами подмахивать в какой-то момент начинает, насаживаясь на извивающиеся внутри пальцы, каких к тому моменту уже три стало, и толкаясь навстречу горячему языку. И сквозь плотно сжатые зубы все чаще вырывались хриплые стоны, короткие такие, рваные, как и их одежда.       И они все громче становятся, полностью заполняя огромное пространство, вырываясь за его пределы через разрушенную крышу, заглушая даже шум дождя.       Дрожь усиливается с каждым следующим движением, и слабость в ногах все ощутимее становится, от чего Незнакомка и вторую руку в непослушные русые волосы запускает, кожу царапет и понемногу погружается в медовые воды наслаждения с привкусом острой боли в разодранной спине и где-то в подреберье. Замолкает на миг, распахивает черные глаза и стонет протяжно, казалось, полностью обволакивая Гермиону своим бархатным голосом.       И девушка срывается следом, впервые кончая так тихо. Представь, как нам становится плевать на чьи-то взгляды и слова. Нам двадцать, тридцать, сорок, сотни лет! Но мы все те же дети, все так же влюблены, все, как и раньше, устраиваем вечера молчанья. Представь, как было бы нам хорошо.              Незнакомка по стене вниз сползает и мелко дрожащей рукой к лицу Гермионы прикасается, гладит по покрасневшей щеке, большим пальцем опухшие и влажные губы ласкает, на шею спускается и тянет к себе.       Поцелуй такой нежный, что орать до кровавого кашля хочется. Лучше бы уж кусала до медной боли, пачкая их подбородки алой слюной, нежели касалась так мягко, обводя языком каждую ранку на искусанных губах, слизывая свои же соки. Слизывая так не вовремя проступившие слезы, что с каплями дождя на щеках смешались.       — Это прощание?       Незнакомка улыбнулась, и улыбка ее впервые за долгое время не выглядела грустной:       «Перед началом»       — Я не хочу тебя отпускать.       Тихий шепот, прежде чем проснуться, так и не успев коснуться напоследок. Представь, как мы любили бы друг друга… Ты соглашаешься со мной и делаешь навстречу шаг. Твоя улыбка превосходна, твои глаза сияют так тепло, а руки обвивают поперек груди, да только… где тебя найти?       Обычное серое утро встретило моросящим дождем и соленой влагой на бледных щеках.       Гермиона перевернулась на бок и притянула ноги к груди, обнимая свои колени и тихо поскуливая под одеялом, чтобы даже спящий в изголовье кот ее не услышал.       Первый будильник прозвенел уже спустя минут десять. Выключив его, девушка продолжила лежать в кровати, глупо надеясь, что утренним туманом развеявшийся сон еще может вернуться.       Но он не вернулся ни после второго будильника, ни после третьего… и уже Живоглотик стал мять лапками голову своей хозяйки, дабы она наконец-то встала: библиотека сама себя не откроет, как и не переберут сами себя стопки старых книг, что уже лишились обложек и половины страниц.       И вот в последний раз Гермиона закрывает глаза, наконец-то принимая поражение. Она уже не сумеет вернуться в свой самый желанный кошмар.       Не сумеет больше прикоснуться к сводящей с ума Незнакомке.       Впереди ждала лишь монотонность туманных дней.       Подняться с кровати, хрустнув разом всеми позвонками. Вздрогнуть от холода не покрытого коврами пола. Поежиться на сквозняке вновь открытым окна. Проигнорировать оставленный в углу комнаты теплый халат. Нагой пересечь комнату и длинный коридор. Встать под слишком горячие струи воды, что с силой били по лицу и моментально заставили кожу покраснеть.       От некогда любимого аромата соленой карамели затошнило. Теперь приятным для нее был запах мокрой пыли и горького шоколада, сушеной лаванды и крови. И перед опущенными веками вновь предстал смытый образ Незнакомки, ее изувеченная спина и измятое черное платье. Слуха коснулась иллюзия хриплого стона.       Кулак встретился с уже нагревшимся кафелем. Боли почти не было. Потому Гермиона и продолжила бить стену, пока руку не пронзили острые титановые иглы, оставляя на нежно-голубых лилиях алые разводы. Вода окрасилась в бледно-розовый, плечи задрожали, и девушка упала на колени, закрывая лицо руками.       — Убирайся, убирайся, убирайся… — шептала, словно в бреду, и тянула себя за волосы. — Прошу, только не уходи…       Незнакомка улыбнулась в последний раз и отвернулась, так и не протянув руки.       Монотонный шум льющейся воды разорвал истошный крик, что повторился еще дважды. И снова молчание. В мыслях и комнате.       Лишь тихое мяуканье за дверью постепенно приводило в чувство, не давая снова сорваться в пучину истерики, на грани которой девушка пребывала все последние месяцы.       Это уже рутина почти.       Стереть слезы, вспенить шампунь в ладони и смыть с себя прошедший сон.       Только вот его липкие нити уже в кожу впитались, мелкой дрожью в конечностях отражаясь, когда кого-то похожего на улице встречала.       Но всякий раз что-то не то было. Рост, волосы, голос…       Голос у той, что Грейнджер уже на пороге ее работы окликнула, бархатный и хриплый немного. На миг даже показалось, шатенка уловила запах лавандового сигаретного дыма.       — Знаю, это прозвучит как тупой подкат, — Гермиона вздрагивает от неожиданности и оборачивается, — но однажды мы встретились в моем сне.       Черные глаза, кроваво-шоколадные губы, болезненно бледная кожа и копна черных кудрей, что ядовитыми змеями развевались на ветру.       Улыбка сама собой расплылась на лице девушки, как расплылось в груди болезненное тепло.              — Мы встречались множество раз.       Голос дрогнул, а вместе с ним поддался и вечно заедающий замок. Дверь городской библиотеки бесшумно отворилась.       — Может, зайдете на чай? — жар прилил к щекам, и вот-вот пролились бы слезы, но Гермиона не могла позволить себе отвести взгляд от Незнакомки. — Расскажете мне о своем сне.       — С удовольствием, — неправдоподобно знакомая ухмылка, высокие каблуки глухо ударяются о брусчатку. — Меня, кстати, Белла зовут.       — Гермиона.       И все так же бесшумно дверь за ними закрылась, скрывая двух знакомых незнакомок в темных недрах библиотеки, что расположилась в просторном бальном зале одного старого поместья в неком безымянном городе, где все еще помнили, как по тонким канатам сновидений можно отыскать вторую половину своей души.