Дети бабочек

Дыхание молнии. Первая ката: Громовой раскат

      Пятая Высшая Луна Незуко Камадо больше всего на свете ненавидела людей, которых ей приходилось есть. Толстые или худые, старые или молодые — неважно, но все как один уродливые, с нездорово блестящими глазами, грязными ртами, скользкими руками и головами, полными дерьма — она сама выбирала таких, потому что была брезглива до всего омерзительного и старалась сделать этот мир чище.       Впервые прибыв в Цветочный квартал, она не нашла там ни одного прекрасного растения — сплошь растоптанные бутоны, сломанные стебли и лепестки, изодранные в клочья теми, в чьих венах текла вседозволенность, чернившая кровь и превращавшая ее в смердящую жижу. Съев одного такого в ту самую первую ночь, Незуко сидела на крыше и до самого рассвета сражалась с чувством тошноты — невозможным для демона, но таким реальным, что все внутри сворачивалось в тугой комок, сочащийся желчью и ненавистью. Со временем это чувство не исчезло, но выносить его стало легче.       Она не закрывала глаза и уши на все, что видела и слышала в цветочном квартале, но сердце ее было глухо — к громким рыданиям и тихим всхлипам, к треску ткани и глухому грохоту, с которым тело падало на татами или голую землю — звуки не значили для нее ровно ничего, лишь иногда помогали определяться с выбором — чью жизнь оборвать, когда наскучит биение по барабанным перепонкам этой еженочной какофонии. Или когда наступит настоящий голод.       Второе случалось крайне редко — нетерпимая к абсурдности, скотству и неконтролируемой похоти, витавшим в месте ее обитания, она сдерживала себя ровно настолько, чтобы оказаться незамеченной. Этого было достаточно — цветочный квартал был местом, на которое ступало множество ног, и никого не интересовало, куда эти ноги исчезнут с наступлением утра, главное, чтобы звенели монеты, заглушая собой все остальные раздававшиеся от заката до рассвета звуки.       Ведя такую жизнь с самого начала эпохи Тайсё, Незуко к концу первого ее года впала в апатию, к середине второго — погрузилась с головой, как в ледяное озеро, в оцепенение. Словно она была утопленником, лишенным чувств, находясь под толщей холодящей конечности и спирающей дыхание воды, но эта самая вода не давала погибнуть и опуститься на дно — задерживала где-то между. И Незуко висела в этом между, оглохшая и ослепшая ко всему. Пока однажды, в совершенно обычную лунную ночь, сидя на крыше одного из домов, она не услышала крик.       Этот крик резанул по ее барабанным перепонкам громовым раскатом — в нем не было привычной жажды пощады, отдававшейся в ушах скулежом побитой собаки, от которого хотелось до скрипа сжимать зубы — настолько привычным и надоедливым был этот звук. Здесь было другое. В этом крике слышалась злость, и воля, и готовность сопротивляться. И перекрывавшая все эти эмоции чистая яростная ненависть. Ко всему и к собственной участи. Когда крик повторился, Незуко уже стояла внизу, у угла дома, в подворотне которого сражался за себя самого не имевший на это права и знавший об этом человек.       Он был молод — примерно того же возраста, в котором застыла Незуко, худ и бледен. Его желтые волосы, пряди которых были зажаты большой и сильной чужой ладонью, даже в темноте подворотни отливали светом, каким окрашивает небо прорезавшая грозовые облака молния. Незуко сделала шаг вперед. Глаза ее загорелись.       — Что тебе надо, малявка? — подняв голову, спросил державший молодого человека за волосы мужчина — не в пример ему крепкий, здоровый, уродливый. — Вали отсюда, иначе… — он отшвырнул от себя свою жертву и сделал шаг в сторону Незуко, нависая на нее зловещей громадиной.       Юноша, морщась от боли и сдерживая стон, приподнялся и прошипел:       — Не трогай ее.       — Ты ее знаешь? — в голосе звучала злая насмешка вперемешку с удивлением. — А впрочем, какая разница, — поправив закатанные рукава, мужчина сделал еще шаг в сторону Незуко и протянул к ней свои руки, — так будет даже веселее.       — Убери от нее свои… — прошипел парень и попытался встать на ноги.       Незуко покачала головой и нахмурила в непонимании свои тоненькие бровки. Этот едва стоявший на ногах человек защищал ее! Хотелось смеяться, но одновременно в груди зародилось какое-то странное чувство, распирающее и мешавшее дышать.       — Отойди, — закричал он, вложив в этот крик все свои оставшиеся силы и ненависть.       — Ну уж нет, строптивый мальчишка, ты сегодня уже достаточно показал себя, — мужчина обернулся к нему и погладил его щеку рукой. Издевательски медленно провел большим пальцем по изуродованной ссадиной скуле, словно показывая свою власть над ним, пусть и купленную всего на одну ночь, и замахнулся для пощечины.       Какая-то доля секунды, мимолетное движение — Незуко была уверена, парень еще даже не заметил колебания руки, собиравшейся в очередной раз причинить ему боль — она среагировала раньше, оборвав эту демонстрацию силы замахом своей маленькой ножки.       Глухой удар тела о стену смешался с судорожным вдохом. Незуко поймала на себе испуганный взгляд и глухо произнесла:       — Тебе лучше уйти. Ты не захочешь видеть того, что будет дальше.       Сжав в кулачке ворот чужого хаори, она приподняла безвольное тело и посмотрела на безобразное лицо. Все они выглядели одинаково, когда приходило время трапезы, поэтому недостойны были даже равнодушия. Но в этот раз вместо пустоты она ощущала что-то совершенно другое. На миг ей даже показалось, что слишком громкие для ее ушей удары чужого молодого сердца заставляют биться ее собственное, а звук чуть сбившегося дыхания бушует внутри яростным ураганом.       — Уходи же, — сквозь зубы холодно повторила она, не оборачиваясь.       В ответ раздались шаги в ее сторону и упрямое, твердое: «нет».       — Хм? — ее окатило волной раздражения, и она вздернула бровь, вопросительно посмотрев на него.       — Я не уйду, — тихо, но уверенно произнес парень. — Ты сделала это из-за меня. Теперь я помогу тебе избавиться от тела.       Незуко устало вздохнула.       — Он еще жив.       Глаза парня округлились.       — И что ты планируешь с ним делать?       — Не твоя забота. — С чего она вообще говорит с ним? С чего вообще ей хочется объяснить ему все — кто она и что она сделает с очередным убожеством, которому собственноручно подписала смертный приговор. С чего вдруг ей впервые в жизни неловко и даже стыдно за то, какое она на самом деле чудовище?       — Кто ты? Как тебя зовут? — не унимался он.       Это стало последней каплей. Ухватив свою жертву покрепче, Незуко оттолкнулась ногами от земли и взмыла вверх.       — Зеницу! — крикнул ей вслед с тем же упрямством в голосе оставшийся в подворотне спасенный ей человек. — Меня зовут Агацума Зеницу!

***

      Голос Зеницу, звоном отдавшийся у Незуко в ушах, когда она приземлилась на крышу соседнего дома, поселился в ее голове и перекрыл собой все: и хруст сломанной шеи ее добычи, и стук по кровле капель крови, слетевших с ее нежных губ в момент, когда ее ужин был почти закончен, и свист ветра, когда она спешила в свое укрытие, едва не упустив момент, в который солнце начнет вставать над горизонтом, угрожая испепелить ее заживо. Больше всего на свете надеясь, что она не услышит больше, как этот голос сочится страданием, или болью, или яростью.       Она лелеяла его в своей памяти — в ней он звучал негромко, спокойно и беззаботно — так, как она не могла его слышать, но так, как ей очень того хотелось.       В ту подворотню она больше не возвращалась — размеры Цветочного квартала позволяли ей быть уверенной в том, что она больше не увидит его никогда, если только не придет сама в тот дом, где он служит. И его голос в голове вторил этим мыслям, и невозможность их встречи укреплялась в ней, становясь прочнее камня или когтей, которыми Незуко разрывала плоть своих жертв.       Поэтому когда однажды ночью, спустя несколько невыносимо долгих дней, она услышала за спиной тихое «я нашел тебя», она даже не обернулась. Просто продолжая сидеть на крыше и смотреть на луну, пошедшую на убыль, она думала о том, что с ней снова говорит ее воображение, и осознала, что это не так, лишь когда почувствовала тепло севшего почти вплотную к ней человека.       — Я нашел тебя, — повторил он, тяжело дыша.       Незуко повернулась на голос, глаза ее широко распахнулись. Зеницу прижал колени к груди и обхватил их руками.       — Я почти потерял надежду, — опустив глаза, добавил он, глядя на собственные стесанные ладони. Незуко захотелось прикоснуться к ним, сжать своими маленькими холодными пальчиками. Но вместо этого она лишь спросила:       — Почему?       — Ты спасла меня, — поколебавшись мгновение, ответил Зеницу.       Незуко покачала головой:       — Этого недостаточно.       Ей хотелось, чтобы это было что-то большее, что-то важнее, чем просто чувство благодарности, долга и чего угодно, но не хотелось этого еще сильнее. И ответ, тихий, но искренний и болезненный, заставил ее сердце сжаться.       — Я не мог не искать тебя. Ты — самое хорошее, что случилось со мной, кажется, за всю мою жизнь, — произнес он, глядя в темноту. — Мне все равно, кто ты и что сделала с тем человеком, — добавил он, серьезно посмотрев на Незуко, — просто позволь мне…       — Незуко, — надтреснутым голосом перебила его Незуко. — В тот раз ты хотел узнать мое имя. Меня зовут Незуко.       Зеницу улыбнулся.       — Красивое имя. Как и ты сама, — добавил он, и щеки его тронул румянец. Незуко не могла краснеть на самом деле, но по щеке словно пробежал легкий, едва щекотнувший кожу ток, и она коснулась пальцами скулы, улыбнувшись уголками губ.       На улице раздался шум. Зеницу сжался и спрятал лицо в ладонях.       — Тебя ищут? — догадалась Незуко. — Ты сбежал, чтобы найти меня?       — Я сбегал почти каждый вечер, — признался Зеницу, все еще закрывая лицо ладонями. Только сейчас Незуко заметила синяки на его запястьях и следы от ударов на открывшейся из-за того, что Зеницу склонил голову, шее. — Но вечно я не смог бы это делать, поэтому какое же счастье, что я тебя нашел, — он опустил руки и повернулся к ней, взглянул тепло-тепло, так, что Незуко почувствовала, как сердце, из которого уже давно ушла вся человечность и биения которого она не слышала несколько десятков лет, затрепыхалось у нее в груди тысячей беспокойных мотыльков.       Она взяла его ладонь в свою, все еще избегая смотреть. От тепла чужой руки по коже снова пробежал, слегка покалывая ее, легкий ток.       — Тебе нужно вернуться, — прозвучало из ее уст сухо и ломко. На самом деле, она давно забыла, каково это — говорить с кем-то не внутри своей головы, и голос подводил ее. Она тяжело сглотнула. — Эти следы… — она запнулась, — в наказание за побег, так ведь?       Зеницу молчал.       — Мне все равно, — наконец сказал он. Глаза метали молнии — он готов был спорить.       Незуко понимала это.       «Мне — нет», — хотела сказать она, но лишь сильнее сжала его руку, пытаясь вложить в прикосновение все те слова, которым она не хотела давать волю, потому что сама не понимала толком, почему они вертятся на языке и почему этот человек вызывает внутри нее такую бурю.       — Ты должен, — упрямо поджала губы она. Зеницу сник.       — Вот именно, — тихо произнес он, снова опустив голову. — Я должен, — с его губ сорвался тихий смешок, прозвучавший ядовито и горько.       — Тебя отдали сюда в уплату чьего-то долга? — в Цветочном квартале такое было в порядке вещей, но теперь это казалось Незуко совершенно абсурдным. — Или ты сам..?       — Дедушка. Мой дедушка, — только и сказал Зеницу. — Поэтому я не могу сбежать отсюда, они его просто убьют.       Незуко стало казаться, что она задыхается его безысходностью. Она вздрогнула.       — Ты, наверное, думаешь, что это глупо, и я глупый, — тихо добавил он. — Но я… правда… я многим обязан этому человеку. И просто утешаю себя тем, что еще год или два — и… — он взял обе ее ладошки в свои ладони. — Спасибо, что вступилась за меня тогда. Но прошу, не делай так больше. Синяки и побои — не такие уж неприятности.       Незуко упрямо и зло поджала губы.       — Возвращайся назад, — прошипела она. Столько всего ей хотелось сейчас сказать — слова, непонятные для демона, но такие естественные для простого смертного, рвались наружу, кажется, из самого сердца. Но она сдерживала их. — Уходи же!       Вырвав свои ладони из ладоней Зеницу, она поднялась на ноги, балансируя на блестящей в свете луны черепице плоской крыши.       — Уходи! — повторила она. Кулаки ее сжались. В глазах полыхнул злой огонь, но Зеницу не отпрянул — встал и приблизился к ней, осторожно взял за руку.       — Только если ты пообещаешь мне, что мы увидимся снова… Я не знаю, смогу ли приходить сюда каждый день, — стушевался он. — И вряд ли ты будешь ждать меня, но… — он тяжело вздохнул и прикрыл глаза. — Это глупо, — одернул он сам себя. — Глупо брать с тебя такое обещание, если я сам не представляю…       — Просто позови меня, — перебила его Незуко. — Шепотом, громко, тихо — неважно. Назови мое имя, и я услышу.

***

      С тех пор голос Зеницу стал не только тем, что она слышала в своей голове. Едва слышный шепот, тихий зов и привычно негромкое «Незуко» прекратились для нее во что-то, настолько идеально вписавшееся в ее мир, что она забыла, как раньше могла месяцами ни с кем не говорить и никого не слушать.       Их встречи — нечастые, ближе к рассвету, когда луна опускалась настолько низко, что ее можно закрыть вытянутой вперед ладонью, прощания — за жалкие минуты до первых показавшихся из-за горизонта лучей — Зеницу касался ее лба своим на прощание и прикрывал глаза, словно пытаясь замедлить время и удержать это мгновение хоть на сколько-нибудь. И потом, тихо задвигая дверь в свою комнату, он неизменно шептал: «Сладких снов, милая Незуко». И она слышала.       А между всем этим — они лежали на крыше, переплетя пальцы, и говорили. О том, что видели, и о том, какой жизни не знали. А иногда и просто молчали, глядя друг на друга так, будто могут читать мысли, просто смотря один одному в глаза. И часто эти взгляды были глубже и важнее любых слов. Особенно в моменты, когда в Незуко закипала выжигающая ее изнутри ярость при виде новых синяков и ссадин, уродливыми узорами украшавших тело Зеницу.       Сказал бы кто пятой Высшей Луне Незуко Камадо, что она станет по собственной воле выполнять просьбы простого человека — смертного, со слабым телом и без каких-либо способностей — она бы плюнула тому смельчаку в лицо. А потом расцарапала бы его когтями и вырвала из груди сердце — чтобы не разгоняло по организму безумие вместе с кровью и кислородом. Но ее собственное, когда Зеницу просил ее не вмешиваться и не мстить, сжималось и трепетало.       Это невероятно злило ее: она была способна вызвать ужас только своим видом и выбить душу одним ударом своей маленькой ножки; испепелить своей демонической кровью и ей же выжечь из тела любой яд. Но была не в силах залечить синяки и раны на теле Зеницу, а все, что могла — лишь утирать его редкие слезы кончиками пальцев и убаюкивать, прижимая к себе. И совершенно лишена права на месть. Потому что была скована обещанием.       Данным однажды, на той же крыше, после того, как она заметила на его скуле расцветающий фиолетовым синяк.       — Почему? — вспыхнула она. — Почему ты не позвал меня? Ты ведь знаешь, что я…       — Знаю, — осторожно беря ее ладонь в свою, отвечает Зеницу. — Знаю, поэтому и не…       Незуко почувствовала себя неразумным домашним зверьком — несдержанным настолько, что стал хозяину просто не нужен. И захотелось рычать от ярости и отчаяния, и сердце захлестнуло волной стыда.       Она вздрогнула, и Зеницу посмотрел ей прямо в глаза.       — Никто в этом мире не стоит того, чтобы ты марала об него свои руки, — нежно поглаживая большими пальцами ее ладони, — сказал он. Незуко на это горько усмехнулась — он знал, кто она, он знал, на что она способна и что она творила, но все равно говорил о ней такое. — Поэтому пообещай мне… — Незуко замотала головой, но Зеницу упрямо продолжал: — Пообещай мне, что ты не станешь. Кто бы что ни сделал со мной.       Он замолк, и еще долго они смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова. Но постепенно ярость внутри Незуко улеглась — она так и не смогла понять, почему он просит ее быть безучастной, но для него это казалось невероятно важным, и она смирилась. Он продолжил молча выносить удары любивших распустить руки клиентов, она — так же молча, но выразительно глядя ему в глаза и стараясь передать всю боль, что чувствует, смотря на отметины на его коже, давилась, скованная данным единственному ей дорогому человеку обещанием.       Лишь однажды, теряя сознание от боли, он позвал ее. И было уже поздно.       Незуко примчалась быстрее вихря — она услышала в его голосе то, что сковало ее грудь тяжелым предчувствием, и пронеслась прямо сквозь стены, чтобы только быстрее. Потому что предчувствие это твердило ей, что она может не успеть.       Он лежал на татами безвольной куклой — тело выглядело изломанным, лицо — бледным, пряди волос, прежде отливавшие ярким, как вспышки молнии, цветом, потускнели, обрамив точеные скулы и закрытые глаза. Рядом с ним, совершенно безразличный, сидел и ухмылялся, довольный собой, причинивший ему страдания толстый, уродливый монстр.       Из горла Незуко вырвался рык.       — Незуко, — повернувшись на звук, позвал Зеницу, не открывая глаз. Разжав ладонь, он слепо поводил ей рядом с собой, и Незуко мигом оказалась подле него и осторожно взяла его руку в свои. — Пора прощаться, милая Незуко, — шепотом, сравнимым по силе с дуновением самого слабого ветра, сказал он. Незуко замотала головой, смаргивая бессильные, горькие слезы. — Где бы я ни оказался, я всегда буду любить тебя и надеяться, что мы встретимся.       Он приоткрыл глаза, посмотрел на нее и вложил все оставшиеся силы в то, чтобы улыбнуться ей. Так, как улыбался всегда. Так, как улыбался, несмотря ни на что. Легкие покинули последние крохи воздуха. Его сердце остановилось. Незуко оглушила тишина. Тишина, которую уже через долю секунды разрезал ненавистный стук чужого сердца.       В сознании Незуко выспыхнули алые цветки — ее ярость, сдерживаемая столько времени, расцвела пышным цветом, окрасив красным радужки ее глаз и наполнив тело обжигающим жаром. Поднявшись с колен, она сделала шаг навстречу вздрогнувшему от ее вида ничтожеству...

***

      К рассвету Цветочный квартал был усеян трупами.       Незуко убила всех, без разбору — и даже крики и мольбы о пощаде не смогли заглушить звенящий у нее в ушах тот самый последний звук, с которым мир лишил ее единственного, кто был ей дорог.       А затем, опустившись на татами рядом с безжизненным телом Зеницу, закрыла глаза в ожидании момента, когда на горизонте забрезжит рассвет.