Дети бабочек

Дыхание насекомого. Танец бабочек: Шалость

      Последние несколько лет своей жизни Шинобу Кочо не изменяла себе в двух привычках: улыбаться, несмотря ни на что, и засыпая представлять, как она собственными руками уничтожает убийцу своей сестры.       Каждую ночь, касаясь головой подушки, она закрывала глаза и представляла его таким, каким описывала его Канаэ, из последних сил нашептывая ей прощальные слова и свой завет. Канаэ ни за что не стала бы просить сестру мстить за нее, но Шинобу знала, что иного выхода у нее просто нет, иначе ей никогда не найти покоя. И каждый день, шлифуя свое и без того блестящее мастерство мечницы-отравительницы, она мечтала, как ее пропитанный ядом клинок наконец коснется тела демона, лишившего ее самого дорогого, что у нее было.       Но когда этот день наконец наступает, все оборачивается совершенно иначе.       Она находит его на исходе проигранной мечниками низкого ранга случайно завязавшейся битвы — почти все уже мертвы, и он сидит, склонившись над телом последнего выжившего, и, касаясь его длинными, изящными пальцами, размазывает смешанную со слезами кровь по его лицу. Демон замирает, стоит Шинобу сделать шаг вперед. И оборачивается, едва она достает катану из ножен.       Он выглядит точно так, как описывала его сестра — и так, как он выглядел в мыслях Шинобу, где она убивала его — и этот странный головной убор, и костюм.       Он поднимает голову и смотрит на нее — всего секунду. А затем расцветает и словно начинает искриться счастьем.       — Что, пришла убивать меня, маленькая? — спрашивает он тихо и ласково улыбается. Шинобу не понимает, глупая ли это шутка, издевка ли, или он говорит на полном серьезе, и замирает, хмуря брови и глядя в глаза напротив. Улыбка не сходит с лица демона, лишь взгляд немного меркнет при виде ее тонких поджатых губ.       — Давай, сделай это, — подбадривает ее он, не двигаясь с места. — Я готов умереть, если это будет смерть от твоих рук.       Он возвращается к полуживому мечнику и, словно чтобы дать ей повод, убедить ее сделать то, что она вознамерилась сделать, одним легким движением сворачивает ему шею. Отбрасывает в сторону теперь уже совершенно точно безжизненное тело, мягкой поступью подходит к Шинобу и медленно встает перед ней на колени.       Шинобу смотрит на его красивое лицо, обрамленное светлыми волосами, губы, все так же растянутые в доброй, с долей нежности улыбке, невероятного цвета глаза, напоминающие ей переливы радуги в россыпи капель… И роняет катану.       Даже спустя время Шинобу не может сказать, что произошло в тот день. Она часто и много думает о том, что предала сестру. О том, что предала мечников. О том, что не выполнила данное себе обещание. Но на лице ее неизменная улыбка, за которой она прячет свои истинные эмоции. А значит, ни у кого нет и не будет поводов для подозрений, и никто не узнает ни о том, что она сделала, ни о том, что творится у нее на душе.       Теперь она почти не спит по ночам, и, то ли чтобы очистить свою совесть, то ли чтобы просто успокоить себя саму, проводит часы бессонницы в лаборатории — смешивая, нагревая, снова смешивая и снова нагревая, изобретая новые и совершенствуя старые яды — делая их такими, чтобы при следующей встрече наверняка убить любого демона, включая Него. Она больше не воображает себе, как они встретятся вновь, потому что боится, что даже там, в своих мыслях, также отбросит катану и не сможет его убить, едва он посмотрит на нее и улыбнется.       Поэтому просто надеется, что его прикончит кто-то другой. Кто-то, у кого не подогнутся колени от непонятных чувств к прекрасному, но кровожадному чудовищу, убившему стольких людей без жалости и намека на сожаление.       Но их встреча происходит даже быстрее, чем она может себе представить. И в месте, в котором она совершенно точно не рассчитывала его встретить.       За тихим стуком переставляемых ею склянок с ингредиентами и стрекотанием цикад в тепле и тишине летней ночи она не слышит, как он входит в приоткрытую, чтобы впустить теплый ночной воздух, дверь в сад. Он подходит к ней почти неслышно — когда Шинобу замечает чужое присутствие в комнате, он уже прижимается со спины и кладет подбородок ей на макушку.       Шинобу вкладывает все силы, чтобы не вздрогнуть, осторожно опускает колбу с раствором на стол и практически вжимается пальцами в крепкую древесину края столешницы.       — Что, маленькая, изобретаешь яд, которым можно было бы меня отравить? — тихо спрашивает он. Осторожно касается пальцами ее плеча, скользит ниже, к локтю и мягко сжимает его, отдавая собственное тепло через гладкий шелк ее хаори.       Шинобу делает глубокий вдох. Пряди волос демона, касающиеся ее щек, мягко щекочут кожу, и только это помогает ей не расплавиться от тепла и вспомнить, кто она и кто он.       — Что ты здесь делаешь? — шипит она, одним ловким, едва уловимым движением выскальзывая из его хватки. От ее движений, грациозных, как танец, в радужных глазах незваного гостя плещутся искорки восхищения. — Уходи, — понизив голос до злого шепота, добавляет она.       Но злится Шинобу не на него, а на себя. Она не понимает, зачем вообще церемонится с ним и чего-то просит. Не взмахнуть клинком перед лицом такого, как он — последнее дело для мечницы, одержимой мщением и мыслями о том, как бы она хотела, чтобы он встретил наконец свою смерть. И она клянет себя за то, что так и не сделала этого: рука даже не тянется к катане, лишь волной накатывает смятение, а щеки заливает румянец.       Демон читает все ее эмоции, будто открытую книгу — внимательно, вдумчиво, и в конце концов на всю ее ярость лишь улыбается, будто глупому ребенку  — мягко, со снисхождением. И, сцепив руки за спиной, склоняет голову к плечу.       — Неужели ты не скучала по мне? — просто спрашивает он.       И Шинобу закипает.       Не от самого вопроса, но оттого, что так и не может понять, глумится он над ней или спрашивает серьезно — путаница в собственных чувствах, его улыбка и грусть в голосе сбивают ее с толку. И еще больше сбивает с толку осознание того, что в глубине души она действительно хотела увидеть его еще раз, и совсем не для того, чтобы убить.       — Как ты меня нашел? — спрашивает она, медленно двигаясь к двери. Руки ее сжимаются в кулаки. — Если ты навредил кому-то…       — Ну что ты, маленькая, — он поднимает на уровень своего лица изящные бледные ладони, — я никого не тронул, и я безоружен, — Шинобу недоверчиво хмыкает, шаг за шагом приближаясь к выходу и не сводя с него взгляда вечно спокойных фиолетовых глаз. — Я не стал бы вредить кому-то, кто тебе близок или дорог.       Шинобу вспыхивает.       — Но ты уже! Ты…       Негодование перекрывает ей кислород, накрывает опаляющей волной, словно отбрасывая назад. Она вжимается в дверь всем телом и смотрит на демона, высоко подняв голову. Глаза ее полыхают теперь самой настоящей яростью. — Ты убил мою сестру, — задыхается она, с силой впечатывая кулаки в деревянную раму. — Ты убил тех мечников в лесу, ты…       — Я еще много кого убил, маленькая, — спокойно произносит он таким голосом, от которого пламя внутри нее затухает, как костер под ливнем. — И я ни о чем не жалею.       Опустив руки, он делает осторожный шаг ей навстречу.       Шинобу молчит и смотрит на него как завороженная, пока он тихими, аккуратными шагами приближается к ней, глядя ей прямо в глаза.       — Ни о чем, — по слогам, будоражащим шепотом повторяет он, чуть склоняясь и мягко касаясь пальцами ее подбородка. — Потому что все они привели меня к тебе.       Он произносит это почти в самые губы Шинобу, а затем нежно прижимается к ее губам своими.       Шинобу приоткрывает рот от неожиданности, и ощущения накрывают ее с головой. Она захлебывается ими, когда он касается ее губ — мягко, осторожно и бережно — настолько, что она чувствует себя хрупкой драгоценностью, оказавшейся в его руках — так правильно и так безопасно, и каждое новое прикосновение словно движение за движением стирает все барьеры, которые она установила в своей голове.       Сжатые в кулаки ладони расслабляются, и, закрыв глаза, Шинобу тянется к нему. Ощупью ведет кончиками пальцев по изящной шее к затылку, спускается к плечам и скользит по мягкой ткани его одежды. Он вознаграждает каждое движение шумными выдохами прямо в ее губы — дыхание прохладное, но Шинобу чувствует, как внутри него разгорается жар. И она стремится к нему, как летит темной ночью на свет бумажного фонарика мотылек, льнет всем телом и жмется — с такой силой, что он от неожиданности охает и отстраняется, напоследок целомудренно коснувшись ее губ.       — Прости, маленькая. Сейчас я должен идти, — ласково поглаживая подушечками пальцев ее скулы, говорит он и легко усмехается: — Но сперва… Ты настолько сильно вскружила мне голову, что и в ту нашу встречу, и сейчас я совершенно забыл о манерах.       Шинобу смотрит вопросительно, но на лице ее расцветает искренняя улыбка.       — Меня зовут Доума, Вторая высшая луна, — он снимает свой убор и склоняет голову в почтительно-шутливом поклоне.       — Столп Насекомого, Шинобу Кочо, — в такой же манере отвечает Шинобу, вытягиваясь в стойку, и чуть вздергивает подбородок.       Шагнув вперед, Доума ладонью притягивает ее за плечи, прижимает к себе и осторожно целует в лоб.       — Рад знакомству, моя маленькая танцующая бабочка, — шепчет он перед тем, как исчезнуть, оставив после себя лишь легкий, быстро смешавшийся с ароматами в лаборатории запах.

***

      С тех пор ночи, которые они проводят не вместе, можно запросто сосчитать по пальцам одной руки. Комната Шинобу — самая дальняя в поместье, и окна ее выходят на запад, поэтому первые рассветные лучи не гонят Доуму прочь, позволяя едва рассеявшейся с отступлением ночи тьме и стенам поместья заслонять его от солнца, пока он, задержавшись на несколько невыносимо коротких минут дольше, чем положено, сопровождает отход Шинобу ко сну. Никто не удивляется, что хозяйка Поместья бабочки спит до полудня — все знаю, что сон неблагосклонен к ней и что она проводит ночи напролет в лаборатории или в своей спальне, за чтением старых свитков, но каково было бы их удивление, узнай они, что с заходом солнца почти за каждым ее шагом с мягкой улыбкой следит убивший сотни людей кровожадный демон.       Шинобу ничего не стоит и теперь сохранять лицо — долгие годы пересиливания себя с неизменной улыбкой на губах не прошли даром, и даже самый сведущий в чтении эмоций не узнает, что на самом деле творится в ее голове. И только в стенах своей спальни, в объятиях одного единственного даже не человека эта улыбка покидает ее точеное личико, уступая место другим способным отразиться на ее лице чувствам.       — О чем думаешь, маленькая? — спрашивает Доума, осторожно убирая за ухо выбившуюся из прически прядку.       Они лежат на футоне, окруженные мягким предрассветным мраком, и он, подперев голову локтем, смотрит на нее полным обожания и беспокойства взглядом.       — Скажи мне.       В мыслях Шинобу легко и пусто — присутствие Доумы вытесняет из ее разума почти все, не остается даже страха быть обнаруженными и боязни последствий такой неприемлемой, но совершенно нерушимой теперь связи. Ей действительно нечего ему рассказать, и она лишь смотрит на него с улыбкой и легко качает головой.       — Ни о чем, — прикрыв глаза, она ловит его пальцы и подносит к губам, оставляя на подушечках крошечные щекочущие поцелуи.       Доума недоверчиво вздыхает.       — Ты наверняка жалеешь, что не убила меня, так ведь? Твоя жизнь была бы проще, отруби ты мне голову.       От его печального тона у Шинобу щемит в груди, в ней разливается полноводной рекой и плещется тоска, и сожаление, и ярость. Она не любит, когда он говорит о собственной смерти. Доума сводит к этому разговор не в первый раз, и если раньше ей казалось, что он глумится над ней — по-доброму, чтобы вызвать какую-то реакцию, то теперь она знает, что эти слова полны искренности, и еще грусти — он действительно зачем-то считает, что загубил ей жизнь в тот момент, когда она, вспыхнув изнутри от пробежавшей между ними искры, сохранила его собственную.       — Ты же сам говорил, что мы предназначены друг другу свыше, так как по-твоему я могу жалеть? — тихо спрашивает она, стараясь, чтобы голос не звучал резко. — Если нам суждено быть вместе — зачем ты уже в который раз заводишь этот разговор? Что-то изменилось?       По еле заметно дрогнувшему красивому лицу Доумы Шинобу понимает, что попала в точку.       — Скажи мне, что тебя беспокоит?       Она бесшумно придвигается к нему совсем близко, укладывает одну ладонь под его щеку, а второй мягко касается скулы, поглаживая, успокаивая, может быть, даже утешая. Мысль о том, что Доуму может взволновать лишь что-то действительно страшное, скребет черепную коробку и отзывается ноющей болью в подреберье. Она задвигает ее куда подальше и сосредотачивается лишь на внимательном взгляде ярких радужных глаз.       — Доума, расскажи. Если это касается нас, то…       — Грядет сражение, маленькая, — наконец выдыхает он. — Младшая Камадо может ходить под солнцем, ты же в курсе?       Шинобу рассудительно кивает:        — Все в курсе. И потому… — она запинается, понимая, что не стоит произносить вслух имя прародителя демонов: — … теперь он хочет заполучить ее, верно? Но никто просто так не отдаст ее, и поэтому будет битва.       Доума печально улыбается и нежно касается губами лба Шинобу, вознаграждая за проницательность.       — Все так. И может статься, что на поле боя нам придется сражаться друг против друга. Потому что иначе просто нельзя.       Шинобу на мгновение задумывается.       — И ты думаешь, что выхода нет? — тянет она, словно начиная издалека.       Доума качает головой:       — Я не знаю. Слишком много вариантов я прокрутил в своей голове — и почти в каждом из них все заканчивается плохо. Просто сбежать не получится — хотя бы по той причине, что демоны связаны кровью со своим создателем, и стоит мне сделать ноги, как он меня просто убьет. Я не боюсь смерти, — Доума опускает глаза и полным грусти и нежности жестом сжимает ладонь Шинобу в своей, — я боюсь, что если погибну, то не смогу тебя защищать.       Шинобу подносит к губам их переплетенные ладони и сосредоточенно думает, прижимаясь кожей к холодным костяшками его пальцев.       — А знаешь, — в конце концов говорит она. — Мне кажется, что выход все-таки есть…

***

      — Шинобу, послушай!       Отчаянный голос Канао режет барабанные перепонки, и Шинобу уже в который раз приходит в голову мысль, что до встречи с Тандзиро Камадо Канао нравилась ей больше — не своим неумением принимать решения, но своей молчаливостью. «Вот уж воистину, с кем поведешься,» — думает про себя Кочо, сдавливая пальцами звенящие болью от необычайно резкого и высокого голоса своей преемницы виски.       — Неужели нет другого выхода? — Канао, кажется, не устраивают и не устроят абсолютно никакие варианты, если они касаются смерти Шинобу, и она отчаянно пытается придумать новые, раз за разом напирая на наставницу. А Шинобу раздражается и внутренне вздрагивает, потому что ее идеальный план провалится, если она все-таки их найдет.       — Канао, успокойся, — Шинобу подходит к ней и аккуратно берет ее ладошку в свою. — Мы ведь уже обсуждали это. И нет ничего страшного в том, чтобы пожертвовать собой ради спасения других. Мечники ведь для этого и созданы.       — Тогда вместо тебя пойду я! Я воплощу в жизнь твой план!       То отчаянное рвение, с которым Канао пытается выменять у судьбы жизнь Шинобу на собственную, внушали бы Шинобу трепет и гордость за воспитанницу, если бы это все проявилось не сейчас и не в таких обстоятельствах. Поэтому на ее слова она лишь тяжело выдыхает.       — Канао, — медленно, успокаивающим тоном выдыхает Шинобу, поглаживая ее запястье, — милая, ты же понимаешь, что это невозможно? Я начала принимать яд глицинии еще задолго до того, как стало известно о битве. Целый год, капля за каплей. Ты просто не успеешь так быстро, не добьешься того, чего добилась я, и наверняка пострадаешь. Тогда все это будет бессмысленно. Понимаешь?       Канао наконец успокаивается и, силясь улыбнуться, смотрит в глаза своей наставницы и кивает.       — Вот и умница, — Шинобу треплет ее по волосам, как маленькую, и опускает ладонь ей на плечо. — Запомни, когда придет время — просто сохраняй хладнокровие. И ты победишь.       Не говоря больше ни слова, Шинобу резко разворачивается и удаляется в свою спальню. Ей жаль, что вместо объяснений, которые Канао, может быть, и заслужила, все, чем она одарила ее на прощание — легкая улыбка и взмах рукавов хаори, похожих на крылья бабочки. Но иначе не могло и быть, и, направляясь в свою комнату, Шинобу знает, что там ее уже ждет Доума, и все, что им остается — это постараться выжить и найти друг друга посреди этой неминуемо грядущей катастрофы.

***

      Когда Шинобу входит в Пространственную крепость бесконечности, ей думается, что именно так и мог бы выглядеть ад. Искривленное пространство и множество лестниц, перегородок и дверей, за каждой из которых ждет что-то, чего хотелось бы не видеть и о чем лучше было бы и вовсе никогда не вспоминать. Рокочущая тишина обволакивает ее, заставляя прислушиваться: каждая дверь — словно отдельный кошмарный мир, а коридоры между ними — лимб, холодный и пустой, как вакуум.       Прожившая большую часть своей жизни лишь пользуясь слепым рассудком, теперь она надеется, что сердце подскажет ей, куда нужно идти. И с трепетом раздвигает тяжелую деревянную дверь, к которой оно ее привело.       Разворачивающаяся за дверью сцена напоминает ей ту самую первую встречу с Доумой: истерзанный, истекающий кровью мечник и сидящий над ним демон. Улыбка Доумы сияет ярче полуденного солнца, стоит ему только увидеть ее, а с плеч Шинобу словно падает камень. Отвернувшись, чтобы запереть дверь, она дает ему ровно секунду на то, чтобы забрать чужую жизнь — не потому, что видеть смерть неприятно, но оттого, что совестно — пусть и совсем немного. Шорох задвигаемой перегородки глушит предсмертный крик, и когда Шинобу оборачивается, все уже конечно.       — Привет, рад встрече. Чудесная ночка, не правда ли? — расплывается в улыбке Доума и раскрывает для нее свои объятия. — Я рад, что ты нашла меня так быстро, маленькая, — говорит он, прижимая ее к себе и поглаживая по волосам. Сердце бешено колотится в груди Шинобу, и ей с трудом удается успокоить его.       Полным грации и легкости движением она усаживается к нему на колени обвивает руками и ногами, жмется щекой к широкой груди, в которой, в отличие от ее собственной, сердце не бьется. Тишина под чужими ребрами умиротворяет, а крепкая хватка рук вокруг ее хрупкого тела дарит ощущение холодного спокойствия.       — Не будем медлить. Пора, — подняв взгляд вверх, тихо шепчет Шинобу.       Доума кивает головой и легонько чмокает ее в переносицу.       — Скоро увидимся, маленькая, — тихо шепчет он под аккомпанемент распахиваемой Канао двери. И вжимает ее в себя изо всех сил.       Шинобу поглощает тьма. Она не думает о том, что будет, если у нее не получится выбраться или что-то пойдет не так, а просто вслушивается в голоса, звучащие как сквозь толщу воды, и ждет, когда все закончится. Ожидание растягивается на вечность, холодную и колющую льдинками — магия крови Доумы словно замораживает все внутри него, покрывая кристалликами льда, и Шинобу почти не дышит, сберегая внутри себя остатки хрупкого тепла.       Битва длится долго. Голоса все не смолкают. Канао говорит, говорит, и ее голос, приглушенный и почти неслышный, все равно будоражит Шинобу. А когда к нему присоединяется другой, уже не мальчишеский, но еще не мужской, почти рычащий, она словно чувствует всем своим телом исходящую от него, словно от дикого зверя, опасность.       Шинобу верит, что Доума все равно сильнее их обоих. Они — просто дети, и он играет с ними, не пытаясь нанести увечий, которые могли бы убить их — это не просьба Шинобу, но его собственное ей обещание, которое должно ознаменовать переход к мирной жизни. Больше никаких смертей, только раны, которые помогут отвлечь внимание и заживут быстро. И даже не в полную силу используемая магия крови.       — Потерпи, маленькая, еще немного, — говорит про себя Доума, растапливая заиндевевшую темноту теплотой и нежностью интонации.       «Осталось продержаться совсем чуть-чуть», — вторит ему Шинобу, обнимая себя руками...

***

      Когда Шинобу наконец оказывается на свободе, ночь кажется ей такой яркой, что она несколько раз моргает, чтобы дать глазам привыкнуть к окружающему ее мраку — теперь не густому и беспросветному, но совершенно обычному.       — Мы справились, — говорит она и сжимает руку Доумы.       — Это было слишком легко, — улыбается он. — Но твоя девчонка и пацан в кабаньей маске — молодцы. Я оставил с ними пятерых своих детишек, этого должно хватить, чтобы развлечь их еще немного, а когда мы отойдем слишком далеко, они просто исчезнут.       Шинобу кивает.       — Я беспокоилась за тебя, — признается она. — И за них. Если бы что-то пошло не так…       — Все прошло хорошо, — успокаивает ее Доума, приобнимая за плечи. — Пойдем, маленькая, впереди нас ждет долгая и счастливая жизнь.

***

      … — Признавайся, ты наверняка втихаря изобрела эликсир вечной молодости, — улыбается Доума, застегивая ожерелье на шее Шинобу. — Ты выглядишь так же, как и тридцать лет назад...       С момента битвы в Крепости и их побега прошло уже тридцать лет. Шинобу почти пятьдесят, и она стареет, но не понимает, почему Доума не хочет этого замечать. И за все эти годы так и не смогла уговорить его обратить ее в демона и сделать такой, как он.       Их жизнь — тихая и спокойная. Маленький дом на берегу озера, огород с целебными травами, две кошки и удивительной красоты сад. Шинобу лечит людей, используя свои знания и способности, изготавливает мази и разные снадобья, Доума все еще людей ест — и жалуется, что от воров и убийц у него несварение и плохой аппетит.       Юность, что Шинобу провела в ненависти и злости, почти забыта — забыты мечники, тренировки, столпы и демоны, забыто все, что было до нее и Доумы. Он — все что у нее было, есть и будет, и она боготворит его. А он любит ее до безумия.       Но счастье никогда не длится вечно.       Шинобу заболевает и угасает слишком стремительно. Доума не отходит от ее постели, и впервые в своей жизни она видит на его глазах слезы. Она утирает их своей маленькой ладошкой и просит отнести ее в лабораторию: ноги не держат и сил почти нет, но смотреть на его страдания — больнее, чем страдать самой, и она должна попытаться ради него, сделать ему прощальный подарок — страшный, но обещающий что-то лучшее и дарующий надежду.       Доума опускает ее на высокий табурет и стоит сзади, прижавшись грудью к ее спине и опустив подбородок ей на макушку — как в ночь их встречи в Поместье. И Шинобу снова, как тогда, нагревает и смешивает, и снова нагревает, и снова смешивает. А затем отдает ему в руки маленькую, закрытую пробкой хрустальную склянку и прикрывает от усталости глаза.       — Давай вернемся в спальню, — просит она, разворачиваясь и обнимая его за шею. — Нужно немного поспать.       Доума послушно несет ее, маленькую, хрупкую, с тихо бьющимся сердцем, укладывает на футон и укрывает одеялом, не желая замечать, что дыхание уже становится поверхностным, а кожа на щеках теряет последние крохи румянца и становится холодной и бледной, как освещаемый луной поздний вечер за окнами комнаты.       Когда ее сердце перестает биться, он складывает ее руки на груди, накрывает их, крошечные и ледяные, собственными ладонями и в прощальном жесте прижимается лбом к ее лбу.       Смаргивая слезы, он залпом выпивает из склянки весь приготовленный ей для него яд.       — До встречи, маленькая, — шепчет он. И просто надеется, что он сработает.