Dolor et affectum

Капли медленно стекают со светлых прядей. Кажется что это не вода, а нечто тягучее и склизкое, не помогающее смыть с себя грязь, облепившую тело и голову снаружи и внутри. Риндо чувствует, что по его волосам течёт зеленое желе или вязкая глина; волосы становятся склеенными и тяжелыми. Устало, медлительно Риндо заводит руку в волосы. Мокрые, слегка скрипящие. На пальцах осталось несколько пузырьков от шампуня. Ясно, едкая слизь была внутри головы. Риндо сидит, держа руки на коленях. Стук капель воды об эмаль отдается в ушах. По спине проходят мурашки, когда теплая вода попадает на свежие ссадины. С руками легче, они уже будто привыкли к боли. На запястьях то и дело появлялись новые синяки от резких и сильных захватов, предплечья покрывали шрамы и уже проходящие гематомы. На левой ладони красовался белый рубец от глубокого пореза. Почему-то на ногах чаще появлялись кровоподтеки. Возможно, потому что порезать или сломать их было сложнее, чем верхние конечности. А вот для дубинки они оказывались прекрасной мишенью. Впрочем, как и спина. Последние капельки крови оказались в сливе. Вода вокруг была прозрачной, чистой. Но Риндо не мог развидеть в ней кровавые разводы. Он подставил открытые глаза под поток воды, будто это поможет стереть воспоминание об увиденном и почувствованном. Конечно, не помогло. Руки тряслись, норовя упасть с колен. От глубокого, но не спокойного дыхания грудь тяжело опускалась и поднималась, меняя направление капелек воды. Риндо не знал, почему он вновь и вновь оказывался в этом положении. Почему каждый месяц рассматривал на теле новые шрамы. Сродни пополнению коллекции: убогой и уродливой. Ран предоставлял шрамы безвозмездно. Вскоре на спине появится ещё один: прямо под лопаткой, где саднило более выраженно. Каждый раз после одиноких размышлений в душе, после обработки новых ссадин, Риндо обещал себе что-то с этим сделать. Обещал в следующий раз дать отпор брату. Он был способен отстоять свои границы, не дать издеваться над собой. И каждый новый раз вновь собирал на себе удары. Замкнутый круг. Разорвать его было просто — исключить сострадание. Смех над собственной любовью. Истерический, больной смех. Риндо чувствует себя Христом, что прощает своему ближнему все обиды. Удар по одной щеке — он подставляет вторую. Он простил Рана за каждый шрам, за каждую царапину. Абсолютное прощение, наполненное сочувствием к мучителю. Риндо поморщился. Ран не был для него мучителем. Он был…Своеобразным. В нём не было однородности, которая бы помогла распознать, когда какие эмоции в нем проявятся, помогла предугадать реакцию на то или иное действие. Он мог начать день с милого подарка и крепких объятий, а закончить ударом, на утро от которого синела скула. И понять, что ему не понравилось на этот раз, не представлялось возможным. Рану нравилось видеть последовательность в чужих действиях, но не в своих. Он вообще не любил комментарии в его сторону. Но ответить тем же Риндо не мог. Ему недоставало смуты в рассудке, чтобы ударить собственного брата. Глупая привязанность, болезненная. Слишком большая любовь, чтобы навредить объекту обожания. Даже после того как эта любовь изувечила его тело. «Жалкая псина, которую бьют по рёбрам, а она каждый раз возвращается к хозяину, желая ласки» — появилась мысль в изнеможённом разуме. Только вот Ран никогда не был хозяином Риндо. Они были на равных уровнях, всегда. Но Рану хватало хладнокровности влиять на брата грубыми методами. Рин не допускал мысли навредить родному человеку. В жестокости брата он видел поводы для сострадания. Сочувствие к поврежденному ментальному состоянию. Каждый удар — мысль о том, что на Рана слишком много свалилось в детстве. Всё то время он закрывал собой Риндо, не дозволяя кому-то и пальцем тронуть младшего брата. Только к нему самому это не относилось. Риндо задумывался, что творится в голове Рана. Детские травмы или личные обиды? Что заставляет его вредить младшему братишке? Откуда появилось столько холода в глазах? Риндо никогда не находил ответов на собственные вопросы. Он искренне старался помочь Рану. Приятные вечера, вкусные обеды, поддержка и участие. Нет поводов разочароваться, но брат находил каждый раз. «Почему я игнорирую все эти побои? Почему не могу думать о них?» — Риндо накатывало чувство, что он никогда не ответит на свои вопросы. «Риндо Хайтани, сколько же ещё ты вытерпишь?» — разговор с самим собой. Или разговор своего сознания с искалеченным телом. Последнюю пару месяцев слишком часто появлялась мысль, может ли он ответить. Имеет ли он право переступить через себя и причинить вред брату. Риндо думал, что неоценимая любовь помешает, будет препятствовать, как и всегда. Ран тоже его любит, но он может проявить насилие. Или же любви с его стороны нет? Глупость. Ран любил Риндо. Всегда любил. Безмерно, но отвратительно. Риндо освободил себя от потока воды и остановился напротив зеркала. Взгляд прошелся по телу. Кожа, что должна выглядеть иначе. Должна быть чище, ровнее. Вода не может смыть грязь такого рода. Около синяков были расцарапанные покраснения: Риндо проверил, оттереть их не вышло. Можно ли скучать по обычному бежевому покрову тела? Глаза, полузакрытые с темными кругами, просили разговора. Объяснений такого отношения к ним, к человеку, скрывающемуся за ними. Зеркала души: мутные и искаженные. Риндо вновь пробрал истерический смешок. Он должен поговорить с Раном, неважно, чем это может закончиться. Дом наполнен тишиной. Ран и в компаниях не был многословен, а в одиночестве, казалось, вообще не издавал ни звука. Одно его присутствие будто поглощало все шумы вокруг. Поэтому напряженные шаги Риндо были непозволительным гвалтом в этом безмолвии. Ран поднял голову на Риндо, как только тот появился в гостиной: явно услышал его шаги. Лицо спокойное, отсутствие эмоций в полном проявлении; уголки губ лишь слегка приподняты, чтобы избавить облик от ненужного недовольства. Глаза кристально чистые, но наполненные недоверием. Проницательность Рана тут же подсказала ему, что что-то собирается пойти не по плану. Старший Хайтани ненавидит чужие сюрпризы и незапланированные беседы. Риндо пытается пробраться сквозь терновник подозрений глаз брата и найти там крупицы былой теплоты. Он верил, что где-то там, далеко внутри, есть не тронутые болью и холодом частицы сознания Рана. Частицы, благодаря которым Ран временами вёл себя чудесно. Например, когда Риндо заболевал. Старший переживал за него и старался всячески помочь: доктора, домашняя еда, развлечения. Он не отходил от простудившегося братика, окружая его заботой. Неудивительно, что Рин любил болеть. Стоит отметить и поведение Рана на «поле боя». Упаси господь, если кто-то имел несчастье задеть Риндо во время драки. Этот человек испытывал на себе истинное недовольство Рана. Неизвестно, как долго этим обиженным судьбой приходилось сращивать сломанные кости. — Ран, мы можем поговорить? — Риндо попытался перенять себе хладнокровие брата, но получалось сомнительно. Непонятно, что больше бы понравилось Рану: спокойствие, повторенное за ним, или обычное поведение Риндо, которое время от времени ему очень нравилось. — Смотря о чём, Ринди. В вооружении у Рана было несколько уменьшительно-ласкательных прозвищ для младшего брата. Первое, «малыш Риндо», он использовал, когда действительно был доволен обстановкой, когда Риндо мог почувствовать себя рядом с ним в безопасности. Второе, «Ринди», хоть и звучало ласково, таковым по факту не являлось. Ран использовал его, когда чувствовал что-то неладное, но не мог разобраться что именно. Форма имени была как приготовление прыжка перед нападением. Закралось подозрение, что идея с разговором была неудачной. — Я подумал над тем, что произошло. В который раз. Ран, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю и как сильно беспокоюсь о тебе? — Я тоже люблю тебя, Ринди. Только вот не понимаю, к чему ты сейчас это говоришь, — голос старшего Хайтани пронизывали стальные нотки, слегка приправленные наигранным добродушным интересом. — Мне показалось, что твоё поведение, могло бы быть немного иным, — Риндо старался говорить размеренно и избегать резких выражений. Помогало плохо — Рану уже не нравился разговор. — Если бы ты обратился к специалисту, он мог бы подсказать тебе иные варианты реакций на твоё окружение. — Иные варианты? Какие же? — Ран встал и беззвучно сделал несколько шагов к брату. — Менее…агрессивные. «Собачке не пристало лаять на хозяина. Даже если собачка хочет быть наравне с ним» — Ты забываешься, Риндо, — медленный, угрожающий тон. Насколько близок Ран к краю? — Брось, братец. Я должен тебе сказать это. Кто, если не я? Не стоит ходить в лес, не подготовившись к встрече с волками. Риндо знал, что надолго равнодушия Рана не хватит. Так что руку, занесенную для пощечины, Рин заметил сразу же. В руке младшего остановилась кисть брата. Будто от соприкосновения с рукой Рана, по пальцам Риндо потекло мерзкое чувство. Вязкое, тёмное, заполняющее собой всё тело. Это чувство было редким, сложным для понимания, оттого проявлялось очень нечасто. Даже во время драки. Блокируя суставы противников, Риндо чувствовал в основном веселье, воодушевленность и язвительность. Ужасная темная дрянь накрывала сознание лишь в том случае, если какой-то ублюдок решался оскорбить его прекрасного Рана или, не дай бог, задеть его. Этот несчастный подвергался всей злобе Риндо. Это чувство накатывает большой волной. Из-за Рана? Риндо не мог поверить, что сейчас злится на брата, на его самого любимого человека. Впрочем, он злится и на себя, раз посмел вести себя подобным образом. Ненависть к ним обоим заполняла разум. Риндо знал, что потом будет раздирать себе душу из-за своих действий. Будет корить себя за каждое движение. Но в этот момент он не видит иного выхода. Ищет отчаянно, панически, но не может найти иного варианта. Риндо иначе перехватывает руку Рана. Младший прекрасно знал, как ощущается момент, когда та или иная конечность достигла своего предела и больше не может поворачиваться. Не раз ощущал легкую отдачу, когда сустав покидал своё необходимое место. Натяжение кожи почти до состояния разрыва. Одно неловкое движение и она порвется словно ситец. В руке послышался хруст одного из пальцев Рана. Крик. Гораздо более сдавленный и тихий, чем у человека, которому сломали палец. Снова хруст. Второй палец. Ран, всё ещё ошарашенный подобным поведением брата, ведь тот никогда не шёл против него, попытался ударить левой рукой. Перехвачена, как и правая. Ухватив старшего за обе руки, Риндо врезает колено в живот брата. Стоит отпустить, как Ран тут же падает на пол. Руки инстинктивно подаются назад, чтобы смягчить падание, но сломанные пальцы, случайно ставшие точкой опоры, лишь вызывают болезненный скулёж. Риндо опускается, наклоняясь ближе к Рану. — Сколько раз твои руки касались моего лица? Моего тела? — Риндо не узнает свой голос: надменный, язвительный. Он никогда не говорил подобным образом с Раном. — Ты жалел свои руки, когда дрался с другими? Или считал их недостойными твоих касаний? Перчатки, дубинка. Я единственный, кто ощущал на себе твою бархатную кожу? Риндо говорит и наигранно нежно переплетает пальцы со здоровой рукой Рана. Закончив фразу, он выгибает руку в неестественную сторону, отчего ломаются средний и безыменный пальцы. Крик. На этот раз более явный. — Тебе стоило выслушать меня, старший брат. Риндо поставил ногу на грудь брата, нажимая лишь слегка: далеко-далеко в сознании трепыхалось переживание за состояние Рана. — Так и будешь молчать? — Ты отвратно воспитан, Риндо, — несмотря на ужасную боль в руках, старший Хайтани продолжал держать лицо. — Отчасти это твоя заслуга. Нога Риндо соскользнула вверх, ударяя Рана по подбородку. Послышался щелчок схлопнутых зубов, а на губах проступила кровь от прикушенной губы. Издавая тихие болезненные стоны Ран облокотился на локти и старался подняться. Получалось слабо, длины плеча не хватало, чтобы достаточно выпрямиться. Оттолкнувшись всем телом, старший Хайтани все же смог подняться на ноги. Впервые в жизни он ощутил, как много равновесия теряется без рабочих кистей рук. На ногах он чувствовал себя явно увереннее, хоть и иногда проскальзывали почти незаметные покачивания корпуса тела. — Риндо, прекрати заниматься этой херней сейчас же. Не дорос ещё поднимать на меня руку, — старший озлобленно оскалился. Если бы Риндо не трясло от злобы, возможно, он бы заметил эмоции Рана, которых прежде никогда не было. — Ты, видимо, пропустил этот момент, но я уже достаточно взрослый. Грядущую реплику Рана прерывает сильный удар по лицу. Настолько свирепых глаз у Рана не было никогда. Его выводили даже не сами удары, а тот факт, что такое поведение позволил себе его младший брат. Младший, который был готов ради него на всё. Старший, удерживая равновесие, принимает решение ударить ногой. Не самая толковая идея, но сделать что-то руками проблематично, а стоять и ждать следующего удара он не собирался. Как и ожидалось, нога оказалась перехвачена, а Ран тут же оказался на полу. Риндо начал теряться в своих же действиях. Зачем он ударил брата? Ему ведь наверняка больно. Почему так хочется ударить ещё? Взгляд зацепила телескопка, лежащая на комоде. Черная, наполированная до блеска. Приковывает глаза как проклятое сокровище. Фантомная боль пронзает руку. Риндо опускает взгляд на предплечье: белый рубец в несколько сантиметров. Один из самых запоминающихся элементов личной коллекции. Это было несколько лет назад, в период, когда у Рана обострилось воспитательское чувство. В какой-то небольшой потасовке Риндо посчитал верным действовать согласно собственным ощущениям, оставив приказы брата позади. Драка была запоминающейся, яркой. В процессе этого безнравственного веселья Риндо получил по лицу и схлопотал ощутимо заметную ссадину. Обидчик тут же оказался на земле, поверженный ударом телескопки. Несколько часов после, Риндо выслушивал нравоучения Рана о том, что тот не смеет ослушиваться его, так как это приводит к подобным результатам. Опьяненный возбуждением от драки, Риндо пошел наперекор. Тотальная ошибка: методы «воспитания» не оспаривались. Рин навсегда запомнил темноту в глазах от нестерпимой боли, когда удар телескопки проломил ему кость. Это был открытый перелом. Много крови, что-то белое и красное от крови, торчащее из прорванной кожи. Переживания Рана и звонок в скорую, будто ударил вовсе не он. Комната будто в тумане, а может размылся взгляд самого Риндо. Он практически ничего не видит, когда берет телескопичускую дубинку и заносит её в сторону челюсти Рана. Плевок. У ног Риндо оказывается окровавленный зуб. По подбородку брата стекает темная струйка крови, резко контрастирующая с бледным лицом. Пелена рассеивается лишь слегка, но этого достаточно, чтобы Риндо увидел искалеченное лицо брата. По спине пробегает холодок, а голова начинает пульсировать. «Рану сейчас так больно. Зачем я сделал это? Я ведь так люблю его». «Собака укусила своего хозяина. Она знает, что не должна делать этого. Хозяин – всё. Центр её мира. Что довело её до этого?» — Мелкий гаденыш. Я делаю для тебя всё, так ты платишь мне? Риндо падает. Падает далеко в глубину своей обиды. Он никогда не обижал брата. Наглая, гадкая ложь. Он боготворит Рана. Прощает ему всё. Он забывал о побоях, стоило старшему обнять его и сказать, как сильно он ценит его. Он забывал о сломанной руке, когда Ран гладил его по волосам и мило шептал что-то на ушко. Забывал обо всех шрамах, когда Ран прижимал его к себе и говорил, что никогда и никому его не отдаст. Он самый лучший и любимый старший братик. Всегда будет им. Риндо не сделал ему ничего плохого. В туманной агрессии пролетают ещё несколько ударов. От тяжелого металла на коже проступают капельки крови, появляются темно-красные пятна, что вскоре превратятся в гематомы. С последним ударом уходит грязное чувство отвращения. Удар слишком сильный — слышится треск пары ребер. Риндо дышит тяжело и прерывисто, не отрывая взгляда от своих ног. Телескопка, испачканная в крови, падает рядом. С трудом и болью глаза поднимаются на Рана. Он молчит. Не может опуститься до того, чтобы проявить слабость перед младшим. Риндо падает на колени напротив полусидящего Рана. Щеки начинают покрывать теплые знакомые капли. Слёзы катятся градом, Рин и не пытается их остановить. В своей жизни он плакал только из-за Рана. Не из-за боли, но из-за обиды. Он не заслуживал такого обращения, ему просто хотелось заботы. Лицо Рана, окровавленное и холодное. Фиолетовые глаза кажутся замерзшими до основания, до крайности ожесточенными. Лицо остается каменным. «Почему он не хочет извиниться? Почему он не плачет?» Риндо подползает к Рану чуть ближе и сжимает его челюсть. Болезненный стон. — Почему ты молчишь? Ты можешь не молчать? — Ран не реагирует на мольбы брата. — Скажи же что-нибудь! — Риндо кричит истошно, надрывно, сжимая лицо брата до такой степени, что под ногтями остаются частички кожи. Щеку Рана пересекают красные бороздки. Он лишь многозначительно хмыкает. — Ран, я просто хочу, чтоб ты был в порядке, — голос Риндо дрожит, на губы попадают солёные капли слёз. — Твое поведение болезненно. Тебе нужна помощь, братик. — Ты только что сломал мне кости и выбил зуб. А помощь нужна мне? — злоба и холод будто испаряются из тона Рана. Риндо даже не может определить, говорит он это с издевкой или с нездоровым добродушием. Риндо расслабляет руку на лице Рана, нежно стирая кровь с губы брата. Тот лишь тихо шипит от болезненных, но осторожных прикосновений. — Я просто хотел поговорить с тобой, — голос Риндо дрожит, а слова постоянно прерываются тревожными неглубокими вдохами воздуха. — Ты не мастер переговоров, — на этот раз Ран почти смеется. Риндо видит в нём его прекрасного братишку. Руки трясутся от осознания того, что он его избил. Вглядывается в его глаза, пытаясь найти отражение своей привязанности. — Я хочу, чтоб у нас всё было хорошо. Мы можем жить без насилия. Ран, я ведь так тобой дорожу, нам ни к чему всё это. Стоит Риндо наклониться ближе к лицу Рана на достаточное расстояние, старший ударяет его лбом по носу, разбивая его. Губы и подбородок Риндо тут же заливает кровь. Этакий акт маленькой мести. Пусть это останется в памяти их дракой, а не избиением. Ран слегка усмехается. — Мы стоим друг друга, Ринди. Прекрати строить из себя милого и невинного мальчика. Не спорю, твоей миловидности и красоты у тебя не отнять, но я прекрасно знаю, на что ты способен и сколько в тебе садизма. Тебе ведь доставило удовольствие избить меня? — Ран слегка трется наболевшей щекой об руку Риндо. Его глаза сияют. В них появляется та ласка, которую так любил его младший брат. — Нет, я не хочу видеть тебя в крови. — И неужели ты до сих пор думаешь, что я желаю видеть тебя искалеченным? Оба молчат. В крови, усталые, изнеможённые. Им нечего сказать друг другу. Им нечего сказать самим себе. — Малыш Риндо, родной, принеси лёд. Челюсть ноет кошмарно, голова уже плывет. Вернувшись со льдом, Риндо аккуратно прикладывает его к израненной щеке брата. Второй рукой держит вату у кровоточащего носа. Через несколько минут Риндо вызовет скорую, как когда-то в прошлом сделал Ран. Но сейчас он смотрит на своего брата, проклиная себя за всё, что натворил. Лишь сегодня он поймет, что видеть шрамы на чужом любимом теле в разы сложнее, чем свои собственные. Весь вечер Риндо будет ходить за братом. Кормить, поить, давать таблетки и извиняться сотни раз. Перед отходом ко сну оба посмотрят в зеркало, с желанием прострелить себе голову за свои деяния, не найдя прощения.