Четырёхглазая

      Ханджи Зое была единственным живым человеком, знающим про те отношения командора Смита и капитана Леви, что не афишировались перед остальными членами разведки. Живым — потому что Эрвин строго настрого запретил Леви приближаться к ней, пока его пыл не спадёт. Живым — потому что сложно сказать наверняка, скольких добрый командор не успел вытащить из лап безбашенного демона-убийцы…       Ханджи Зое знала про происходящее даже не потому что ей действительно хотелось до этого докопаться — а потому что Эрвин Смит к своим уже не юным годам так и не научился закрывать двери на замок, а «секретное собрание» между ним и капитаном, на котором непременно захотелось побывать вездесущей Ханджи, оказалось вовсе не собранием. Совсем. И тайна расходящихся по столешнице трещин в кабинете командора Смита вдруг перестала быть тайной.       Не то чтобы Ханджи были интересны человеческие отношения в целом, но, в случае с Леви, ее интерес сразу же пробудился. Наверное, потому что она считала его не совсем человеком. И напрасно, ведь — вот дела! — даже у пугающего своей угрюмостью и мрачностью капитана были свои слабости. И Ханджи была заинтригована, так как единственной доселе известной ей страстью Леви Аккермана было мастерское убийство титанов, а тут, вон оно что, оказывается, коротышку возбуждали не только мертвые туши гигантов.       Впрочем, Ханджи Зое почти ощущала какую-то неочевидную связь между любовью Леви к убийствам титанов и исполинским ростом Эрвина Смита, но каждый раз, когда она пыталась выведать у Аккермана хоть какие-нибудь подробности, последний быстро организовывал ей первоклассный трансфер в госпиталь. И если для всего разведкорпуса Ханджи Зое потеряла глаз в нешуточной борьбе с титаном, то командор Смит знал наверняка, что шутить с его полутораметровым вовсе-не-титаном — практически смертельный номер.       Со временем Леви, конечно, свыкся с тем, что сумасшедшая четырёхглазая ученая заодно вместе с титанами пытается изучить каким образом Эрвину удалось приручить дикого зве… капитана Аккермана. И даже практически оставил попытки расправиться с ней, уступив уговорам командора понять и простить.       И даже, порой, заслышав нетерпеливый стук в дверь его кабинета, не стесняясь повышал голос, декламируя что-то вроде: «Проваливай, Ханджи!» или «Отвали, очкастая!». Ханджи не обижалась, но на всякий случай дергала ручку — с тех пор как за закрытие дверей стал отвечать брюнет, жить стало удручающе тоскливее и несоизмеримо безопаснее, что капитана Зое совершенно не устраивало. Шоу-то представлялось похлеще титановских битв, и такая досада!       Ханджи Зое мириться с этой несправедливостью совсем не хотела, а потому последующие недели Леви ловил четырёхглазую в самых неожиданных местах типа темных поворотов причудливых коридоров корпуса или зависшей на тросе УПМ за окном кабинета Эрвина. В последнем случае первым порывом было схватить лежащий на столе командира резак и… Но это уже было лишним, так как Ханджи, завидев в тусклом свете кабинета перекошенное от злости лицо темноволосого демона, дёрнувшись, запуталась в нитях троса и, не удержавшись, свалилась вниз.       Эрвин, навещая коллегу в госпитале, приносил ей то мешки с мандаринами, то упирающегося Леви собственной персоной, пытаясь заставить неугомонную парочку найти общий язык. Ханджи не сопротивлялась, но соваться с дружелюбием к капитану было почти равноценным тому же, что совать пальцы в аквариум с пираньями. Впрочем, пираньи на фоне Аккермана могли показаться вполне себе мирными рыбешками.       И все же, Ханджи в какой-то степени нравилось подстёгивать выходящего из себя капитана, так же как и тяжело вздыхающему Леви нравилось наподдать очкастой за очередные подколы. В конце концов, Аккерман действительно привык к назойливой ученой настолько, что уже и не помнил, как жил до ее, мягко говоря, оригинальных выходок. И даже, находясь в приподнятом настроении после выходного, проведённого за закрытыми дверями спальни Смита, ответно подстегивал воображение Ханджи на общем собрании, стреляя в командора глазами.       Помимо всего этого, Ханджи, вооружившись подмогой Эрвина, приучила нелюдимого Леви присоединяться к ветеранам разведки в веселых попойках, что выдавались нечасто, зато всегда выходили громкими и веселыми.       На одном подобном мероприятии Ханджи, заметив, как Майк, слегка дёрнув ноздрями возле Эрвина, перевёл недоуменный взгляд на Аккермана, многозначительно закивала головой, как бы намекая Захариусу, что нюх его не подводит.       Правда, забыв о бдительности, упустила из виду капитана Леви, не преминувшего дать очкастой по шее. Зато Эрвин был той весьма и весьма благодарен, потому что выпивший Леви был очень хорошим и податливым Леви, не перестающим отпускать колкости, зато активно распускающим руки. А то, что ценой этого стала пострадавшая шея Зое… Что ж, в конце концов, за язык ее никто не тянул.       На утро после пьянок, милостивая Ханджи, совершенно не умеющая держать обиду и абсолютно не мучающаяся состоянием похмелья, тихонько скреблась в спальню Смита, не привлекая лишнего внимания.       Эрвин, открывающий дверь в наспех надетых пижамных штанах, с благодарностью принимал от неё очередной продукт ее экспериментов — действенное снадобье от жуткого бодуна, коим каждое утро после ночных посиделок страдал Леви, чей голос, доносясь из глубины спальни командира, поносил Смита и Зое последними словами, клянясь больше никогда не прикасаться к алкоголю.       С годами Аккерман и вовсе окончательно привык к неугомонной четырёхглазой, и даже позволял Эрвину в ее присутствии класть руку на своё колено, а сам, забывая о субординации, вальяжно облокачивался на его плечо, когда они втроём обсуждали что-то касающееся работы, или просто проводили своей маленькой компанией внезапно выдавшийся выходной.       На Новый Год Ханджи Зое с завидным упорством дарила своим мальчикам парные носки с идиотскими рисунками и вырвиглазные галстуки кислотных цветов. И если последние оба — и Смит, и Аккерман — закидывали в дальний угол одёжного шкафа, то забавные носки находили отклик в душе командора, и тот с не меньшим упорством пытался облачить вечно холодные ноги капитана Леви в носочки с рождественскими леденцами.       Тот, конечно, по обыкновению ворчал, поминая очкастую добрым словом, но носочки иногда надевал. Когда никто не видел. Даже Эрвин.       После той самой вылазки, когда командор Смит, к несчастью, лишился руки, Ханджи, признаться, больше заботило состояние совсем осунувшегося и побледневшего Леви, не отходившего ни на шаг от кровати Эрвина. Последний-то находился в надежных руках врачей и, если верить их словам, вовсе не собирался на тот свет, хотя ещё и оставался в коме.       Аккерман же, быстро расправляясь с делами, каждую свободную минуту проводил у постели своего командора, забывая не то что поесть, но и даже выпить с утра кружку любимого чая. Ему не нужно было говорить о том, как сильно он переживает за жизнь своего близкого — это было написано на его лице так явно, что даже у жизнерадостной Ханджи неприятно скребло на душе.       Она носила сопротивляющемуся Леви обеды и ужины, и хотя по началу тот отмахивался, отказываясь от ее подношений, но вскоре начал проявлять к еде интерес, благодарно кивая боевой подруге, когда она приходила, тихонько скрипя дверью больничной палаты.       А когда он, не удержавшись, взглянул Ханджи прямо в глаза, спрашивая с какой-то чудовищной тоской и неприкрытым страхом: «Как думаешь, с ним все будет в порядке?», четырёхглазая поняла, что стала свидетельницей не просто служебного романа двух своих близких друзей, а настоящей крепкой любви, так внезапно сильно тронувшей ее сердце.       Когда Леви, обеспокоено наблюдающий за действиями Эрвина, помогал тому в управлении УПМ одной оставшейся левой рукой, Ханджи разряжала обстановку не очень-то уместными, но жутко забавными шутками, от которых Эрвину становилось чуть проще принять отсутствие собственной конечности. Леви слегка выдыхал, глядя на его искренние улыбки, мысленно благодаря очкастую за ее неуемное чувство юмора.       Чем ближе приближалась операция по возвращению стены Мария, тем меньше оставалось времени на уже канувшие в лету посиделки и выходные, когда можно было забыть о ждущем их за стенами ужасе, и просто побыть собой в компании людей, ставших за эти годы такими родными. Все чаще лица неразлучной троицы омрачала тень грядущей битвы, а наступающие вечера заполнялись повисшим в воздухе молчаливым волнением за исход событий.       Ханджи Зое очень хотелось, чтобы любовь между ее мальчишками дала им обоим силу пройти замаячившую на горизонте жатву, оставаясь друг другу тем, ради чего нужно было продолжать жить и бороться. Незаметно для неё самой их хрупкое счастье стало важной составляющей ее собственного спокойствия, знака, что все непременно будет хо-ро-шо.       Ханджи знала — Эрвин ни за что не уступит Леви, и непременно возглавит уходящую в Шиганшину экспедицию, вопреки и просьбам Аккермана, и здравому смыслу. Так же как знала, что именно в этот вечер Леви нуждается в ней — разбитый и испуганный лезущими в голову мыслями о потери Смита.       Она нашла его в закутке у балкона одного из корпусов. Аккерман молча пил горячительное, глядя на сияющие на угольно-чёрном небе звезды. Он молчал. Она не нарушала его тишину. Просто тихо была рядом, напоминая капитану о том, что он не один. Не одинок в своей боли и страхе. А потом, забрав из его рук недопитую бутылку, повела за собой, приведя к дверям командирской спальни.       Похлопала по плечу, безапелляционно кивнув и постучав в дверь. Воспользовавшись тем, что тот, замешкавшись, застыл, быстро ретировалась, давая упрямым мужчинам шанс на возможно последнюю ночь в объятиях друг друга.       Ханджи Зое непременно отдала бы свою жизнь Эрвину, подставилась бы под кидаемые Звероподобным булыжники, поменялась бы с командором местами. Если бы это было возможно. Лишь бы не видеть эту невыносимую боль в глазах Леви, выжигающую все живое в его душе. Лишь бы вернуть ему то единственное, ради чего он существовал.       Уводя с крыши извивающуюся в ее руках Микасу, Ханджи до последнего надеялась, что Леви проявит стойкость и хладнокровие, примет стратегически важное решение вернуть Смита к жизни, давая человечеству и самому себе шанс.       Встретившись с Аккерманом взглядом, она поняла — между человечеством и Эрвином Леви уже сделал свой выбор.       Это Ханджи была той, кто, прервав почти истерический монолог Леви, констатировала смерть командира. Она была единственным свидетелем того, как огонь, некогда горевший в глазах Аккермана, погас. И больше никогда не видела в них даже самой слабенькой искорки. Капитан Зое знала — в этот миг у неё не стало двоих друзей. Как бы ей не хотелось верить в лучшее, было совершенно очевидным то, что Леви погиб в тот же миг, когда сердце Эрвина перестало биться под его ладонями.       Ханджи Зое смиренно приняла завещанную Эрвином должность, убирая подальше некогда бушующий в ней оптимизм, безалаберность и чудаковатость. Кому-то нужно было занять место Смита, становясь хотя бы наполовину таким же полезным, каким был сам Эрвин.       Ханджи героически справлялась со свалившимися на неё обязанностями, штудировала ночами оставленные Гришей Йегерем книги, систематизировала новые знания, пытаясь уложить их в голове, попутно непрерывно мониторя состояние исхудавшего Леви, больше напоминающего собственную тень, чем сильнейшего бойца человечества.       Зое лично приносила капитану завтраки, отмечая, что тот провёл ещё одну бессонную ночь, и закусывая губу от вида расплывшихся под его глазами темных кругов. Заваривала его любимый чай, заменив в этом деле Эрвина, который, выбив у военной полиции поставки качественного напитка, ежедневно заливал его кипятком, радуя тем самым своего возлюбленного.       Ханджи знала, что только из чувства глубочайшего доверия Леви мог предстать перед ней в виде разбитого и немощного дитя, а потому с особой нежностью относилась к другу, нуждавшемуся в ее заботе. Только из-за того, что она была для него, вестимо, единственным близким товарищем, он иногда, прерывая свое молчание, говорил об Эрвине. Горечь от разлуки, сквозившая в каждом его слове, сбивала Ханджи с ног. Она почти никогда не находила, что ему ответить. Просто слушала, удивляясь тому, как велико, оказывается, было сердце капитана Леви. Прямо-таки не по размеру.       Несмотря на собственный недосып, она успевала сварить для Аккермана очередную порцию успокоительного снадобья, после которого тот мог, отключившись, поспать, ворочаясь и беспокойно дергаясь под тонким одеялом. Охраняя его сон, Зое проводила ночи рядом с его постелью, заполняя бесконечные отчеты и бланки на грядущую вылазку, обещающую закончиться долгожданной встречей с морем.       После обнаруженного на берегу порта, дел у разведкорпуса прибавилось — Леви, слегка ожив, старательно держался, ныряя в ворох образовавшихся заданий и поручений, что позволило Зое немного выдохнуть. Она знала, что боль от смерти Эрвина не оставляет капитана ни на секунду, но все ещё надеялась, что Аккерман сможет вновь научиться жить.       И смерть Саши, и взятый в плен Зик, порубленный Леви на части и готовящийся отправиться в месячное заточение под охраной Аккермана и его солдатов, отдавались в душе Ханджи глухой болью и тревожностью. Она видела, как нехорошо пылает огнём данное Леви Эрвину обещание, и боялась, что вся эта затея закончится трагедией, к которой она не была готова.       Ханджи могла отправить вместо капитана кого угодно, хоть и понимала умом, что никто, кроме Леви, не годится для этого задания. Расставаясь с ним, больше всего она боялась больше никогда не увидеть его живым. После смерти Смита, его некогда нечеловеческая сила ослабла, делая Леви более уязвимым.       Наплевав на субординацию, четырёхглазая крепко обняла его на прощание, стараясь как можно незаметнее смахнуть предательски скатившуюся слезу. Но Леви лишь хмыкнул, протянув к ее лицу ладонь и стирая большим пальцем горячую каплю с щеки нынешнего командора.       Когда до Ханджи донёсся звук взрыва громового копья, она думала лишь об одном — о том, чтобы Леви, обезумевший выполнением нависшего над ним дамокловым мечом обещанием, остался жив. Она честно могла признаться самой себе — после потери Моблита и Эрвина, Леви был единственным человеком, за жизнь которого она готова была отдать сотни других. И пусть это была мысль, наверное, недостойная главнокомандующего разведкорпусом, она никогда не претендовала на силу духа и внутренний стержень, которыми обладал Эрвин Смит.       Ханджи Зое просто хотелось, чтобы ее единственный друг остался жив.       Леви просто не мог умереть. Она знала это, слету нащупав слабый, но все ещё бьющийся в его теле пульс. Мгновенно соображая и принимая решение скрыться в воде, давая им двоим шанс уйти от преследователей.       Ханджи аккуратно заворачивала в тряпьё искалеченное тело капитана, приговаривая о том, что ещё ничего не кончено. Успокаивая саму себя. Унимала бешеную дрожь в руках, накладывая швы на рваную рану на залитом кровью лице Леви, туго обматывала завалявшимся в кармане куртки бинтом его руку с оторванными взрывом пальцами. Криво усмехаясь, думая о том, что у них теперь на двоих всего пара глаз. А воли — и того меньше.       Ханджи молила, чтобы он держался и дальше. Пережил эту ночь. Восстановил свои титанические силы и помог положить ей конец в борьбе с окружившим их безумием. Потому что вот уже второй командор разведкорпуса нуждался в этом маленьком проворном капитане так сильно, что без него — никак.       Зое всю ночь мастерила повозку, улавливая моменты сознания Леви и разговаривая с ним. Каким бы правильным ни было решение бороться дальше — моментами ей хотелось просто спрятаться, укрыть и себя, и настрадавшегося, почти погибшего от душевной и физической боли Леви, дать им спастись.       Но звание, переданное Эрвином, затягивало удавку на ее шее. А трепыхающаяся в глубине души тяга к знаниям и героизму, тянула вперёд, заставляя продолжать идти по намеченному всеми погибшими товарищами пути.       И Ханджи удалось. Спасти Леви, вытащить его из леса, удержать льющуюся из открытых ран кровь, добраться вместе с ним до людей, найти помощь. Удалось восстановить силы, и даже, убедившись, что жизни Леви больше ничего не угрожает, вновь улыбнуться, увлёкшись знакомством с новыми титанами. Вновь высвободить угасшую было искорку безумства в единственно оставшемся за стеклом очков глазе.       Но Ханджи Зое знала — любое спасение временно. А победа, без которой все эти годы борьбы и сотни павших товарищей оказались бы напрасными, требовала все больше и больше жертв. И если выбирать, кому на этот раз следует отдать свою жизнь за их мирное будущее, то четырёхглазая бескомпромиссно ставила на себя.       Не то чтобы она устала бороться — но очкастая никогда не сомневалась, что однажды придётся вступить в последний бой. Что однажды придётся раздать долги и героически броситься вперёд. Героически — потому что умирать по-другому Зое категорически отказывалась.       Она знала — они смотрят. Леви, хмуря брови, шипел: «Говоришь прямо как он». И Ханджи наверняка знала, как кто. Как и знала то, что он тоже слышит их голоса. Его голосом он сказал ей последнее напутствие. «Посвяти своё сердце».       И Ханджи улыбнулась. Потому что Леви никогда доселе не говорил этих высокопарных, торжественных слов. Слов, за которые их товарищи — близкие и не очень, дорогие сердцу и числящиеся именами на отчетах, пробывшие рядом совсем немного и прошедшие через года, въевшиеся в кровь и жилы, забравшие с собой части души и оставившие то, что ночами выедало дыры в подреберье — отдали свои сердца.       Их не стало. Каждого из них. Они умерли, дав оставшимся в живых шанс построить мир на земле, пропитанной их кровью.       А после не стало и Ханджи.