Больно

      — Больно! — визжит Марта, отчаянно суча ногами, как будто пытается стряхнуть с себя силу моих шлепков, или отгородиться от них. — Больно, больно, больно-о-о!       Я, конечно, знаю, что это больно. Я даже напомнил бы ей об этом, но Марта тогда ещё сильнее расстроится, поэтому я продолжаю шлёпать — молча, размеренно, с чувством, — а она продолжает визжать: она всегда так делает. Всегда?.. Признаться честно, Марта в моём кабинете всего в третий раз: она не шалит так часто, как другие первоклассницы и даже не собирается проверять границы дозволенного. Думаю, из-за этого наказания каждый раз становятся настоящей катастрофой как для неё, так и для меня.       Марта плачет так громко, что все сидящие в коридоре наверняка содрогаются, и брыкается так упорно, что задранные юбки всё время падают, прикрывая порозовевшие, но всё ещё недостаточно яркие ягодицы. Помнится, в прошлый раз я пригрозил, что заставлю её вообще снять юбки, чтобы не мешались. У неё случилась истерика. Не рискую. Молча поправляю.       Ещё через пару секунд, понимая, что моей руки с неё довольно, я очень вежливо прошу рыдающую Марту:       — Полежи, успокойся немного… А потом принеси мне щётку для волос с письменного стола, пожалуйста.       Она решает принести, до конца ещё не успокоившись, но я не препятствую, когда самостоятельный ребёнок, всхлипывая и потирая попу, плетётся к столу, а потом обратно ко мне, и покорно, почти даже устало позволяет перекинуть себя через колени.       — Сейчас только не пугайся, ладно? Всего четыре шлепка осталась, ты точно сможешь это пережить.       Тем не менее, стоит мне занести эту щётку, Марта испуганно пищит, сжимает и без того крошечную попку и предпринимает попытку прикрыться… А я ловлю её руку, что очень её расстраивает.       — Не надо мне мешать, мисс, так ты только пробудешь здесь дольше. Всё ясно?       — Я-ясно, — умудряется она пробормотать сквозь всхлипы. Тогда, я спрашиваю, нужно ли держать её руку и дальше, и Марта быстро мотает головой.       Четыре последних шлепка этой жалящей щёткой я делаю едва ощутимыми и, поправив бельё бедной перепуганной девочки и юбки, подхватываю её подмышки, чтобы поставить на пол…       Марта долго не может успокоиться, так что я ещё и смиренно опускаюсь на колени перед ней и осторожно обнимаю.       — Больно! — плачет она, размазывая слёзы по моему жилету.       — Порка — это всегда больно, — всё-таки напоминаю я. — Впрочем, в том и смысл…

***

      Когда в кабинет заглядывает хмурая, встрёпанная Элла, я знаю заранее, что опять привело её сюда, но не забываю уточнить:       — Ты подралась снова, мисс?       Мисс шмыгает носом яростно. Пока она мысленно называет меня всеми известными ей ругательными словами (коих, я знаю, много), я успеваю прикинуть, который это раз, когда она подралась, и чего за это заслуживает.       — Шаг вперёд, дверь закрыть: перед поркой не надышишься.       Элла прекрасно знает, что от неё требуется дальше, потому что, к несчастью, бывает у меня абсолютно каждый день… Вернее, знала бы. Но впервые за шесть месяцев нашего знакомства, я решаюсь изменить своим и её привычкам и говорю:       — Знаешь, а это ведь четвёртая твоя драка за четыре недели.       — Ну, угу…       — Я ведь шлёпал тебя за три предыдущих?       — Шлёпали, ага…       — Уже не впечатляет? Ну конечно… На этот раз придётся тебя выпороть.       Элла не выглядит испуганной — только до глубины души оскорбленной таким предложением. Но и спорить она не пытается. Я отхожу к креслу, и непоседливый ребёнок следует за мной беспрекословно, даже когда видит, что я достаю из шлёвок тонкий кожаный ремень, и единственная её реакция при этом — лёгкий опасливый прищур.       Я благодарен Элле за то, что она задирает подол платья и быстро, без лишних нервов забирается ко мне на колени. Я недоволен только тем, что это происходит каждый день.       — Не боишься?       — А должна?       — Верного ответа нет… Но я бы боялся. Ты потом у старшей сестры тоже спроси.       Без дальнейших промедлений я опускаю руку, и девочка вскрикивает пронзительно. Это повторяется ещё несколько минут после каждого удара.       Я знаю, что порка на Эллу не действует, и не подействует. Это просто не та метода воспитания, которая ей нужна. Однако, в школе есть правила, и одним из таких правил являюсь я сам, а потому, девочка будет раз за разом приходить сюда, в мой кабинет, и остаётся только надеяться, что когда-нибудь на неё подействуют хотя бы наши взаимоотношения. Быть другом тому, кого регулярно порешь, довольно трудно, но не невозможно. Дружить с тем, кто регулярно тебя порет, бывает даже приятно…       Пока же, Элла уходит быстрее обычного, всхлипывая, всё ещё очевидно огорчённая таким строгим наказанием. Конечно. Я только шлёпал её раньше. Должно быть, когда мой покойный отец впервые выпорол меня чем-то покрепче своей руки, я тоже очень сердился на него. Но нужно будет извиниться перед Эллой завтра, ибо завтра я, конечно, увижу её снова…       Прерывая мои размышления, дверь распахивается снова — резко и на удивление яростно, — и в кабинет влетает ещё одна девочка.       — Астрид, — бормочу я почти про себя.       Эта девочка ведёт себя даже хуже младшей сестры и, действительно, к шестому классу давно уже знает, что ремень за зверь такой. Розги мы с ней тоже уже проходили, линейку и все существующие виды щёток — туда же.       — Что ты натворила? — спрашиваю прямо, чтобы она не успела надерзить мне с порога, иначе пришлось бы удваивать наказание.       — У неё спроси, — хмурится Астрид и кивает на дверной проем, в котором, как я только теперь замечаю, стоит одна из молодых учительниц. Я киваю, и она, подойдя, шепчет мне на ухо несколько фраз, заставляя мрачно нахмуриться.       — Спасибо, мадам. Я позабочусь о том, чтобы это никогда больше не повторилось.       Учительница уходит, и я поворачиваюсь к серьёзно провинившейся ученице.       — Пьянство, Астрид? В школе? — спрашиваю по-настоящему сердито. — Где вообще ты раздобыла спирт?.. Где? — впрочем, молчи и дальше. Я буду очень признателен, если ты так же молча примешь ту часть наказания, которая избавит тебя от лишнего алкоголя немедленно. Ты знаешь, о чём я говорю?       — Нет! — возмущённо вскрикивает она, хоть это не ответ на мой вопрос, и отступает на шаг. Я снова вынужден опережать строптивую ученицу и быстро встаю у двери, не давая пути к отступлению. Астрид, кажется, готова расплакаться, но сдерживает слёзы пока. Упрямый ребёнок…       Я запираю дверь.       Через несколько минут, несмотря на недовольство Астрид, орудие наказания готово — это внушительных размеров мешочек с прохладной водой и отходящая от него трубочка, достаточно длинная и толстая, чтобы по крайней мере испугать нарушительницу моего и общешкольного спокойствия. Я сажусь на софу, аккуратно держа его.       — Подойди.       Медленно, нехотя, Астрид подчиняется и ложится поперёк моих колен, недовольно сопя, когда я свободной рукой заголяю её, а затем с силой удерживаю на месте за талию.       — Да не убегу я, — ворчит вполголоса. Я ласково улыбаюсь и раздвигаю её ягодицы.       Астрид жмурится — что же, никакого осуждения, я и сам зажмурился бы, если бы только мог! — ёрзает неловко, но когда быстро сжимает попку, мне приходится шлёпнуть её предостерегающе.       — Не смей. Тебе достаточно непослушания на сегодня, чтобы получить хорошую порку, не зли меня ещё больше.       А трубочка действительно очень толстая. О том, чтобы смазать её, я не позаботился — намеренно, правда, — и она входит медленно и туго, уже заставляя Астрид стонать, хныкать, молотить ногами и что там ещё полагается делать юным девочкам во время наказаний.       — Расслабься, — почти рявкаю я. Под конец дня терпения не хватает. — Тебе больно, потому что ты напряжена.       — Мне больно, потому что у тебя клизма толстая, — парирует Астрид, и хотя её голос насмешлив, в нём отчётливо звучат слёзы. — Ай! А-а-ай, больно, больно!       — Тссс, серьёзно тебе говорю, расслабься.       Чтобы помочь ей (и смутить окончательно), я переношу свободную руку под её живот и, поскольку Астрид не весит почти ничего, с лёгкостью приподнимаю. В этом положении у неё действительно гораздо меньше шансов сжать ягодицы.       — Ох! — изрекает недовольная девчонка, когда я наконец даю волю воде, и в течение следующих нескольких минут продолжает охать, ахать и ойкать — то ли по правде, то ли из вредности.       Вода заканчивается скоро. На самом деле, худшая часть такого наказания начинается уже после, когда я медленно вытягиваю эту толстую трубочку. Когда и с этим покончено, я ставлю заплаканную Астрид на ноги, чтобы освободиться, и велю ложиться обратно на софу.       — Подержи воду немного, пожалуйста. Просто чтобы я был уверен, что хотя бы владеть собой ты сегодня научилась.       Теперь маленькая пьянчужка отчаянно сжимает ягодицы и плачет в полный голос.       Ещё через несколько минут я отпираю дверь.       — Беги в уборную и возвращайся… Очень быстро.       Астрид всплескивает руками, едва услышав приказ, и, нисколько не заботясь о своём внешнем виде, уносится прочь. С этим закончили. Остаётся только…

***

      Я провожу рукой по волосам устало, а после — замахиваюсь.       Астрид кричит, даже не пытаясь сдерживаться, когда поперёк её худой попки проявляется первый малиновый след. Трость причиняет настоящую боль, знаю. Мне очень жаль, девочка.       Снова и снова рубцы вспыхивают яркой белизной, постепенно растворяются в красном, заставляют самую невыносимую, самую строптивую и, пожалуй, самую несчастную девочку в этой школе давиться слезами. У Астрид нет подруг, учителя не любят её, и даже старая уборщица постоянно ругается ей в спину за «грязные» туфли, а теперь её ещё и секут, как ей кажется, безжалостно… Мне жалко её, но мне также жалко времени, потраченного на неё.       Я заканчиваю очень скоро.       Девчонка дрожит, трогать её бесполезно, нужно просто дать успокоиться.       «Что за ужасная у меня работа…» — думаю, глядя на ягодицы, раскрашенные ярко-малиновыми полосками. — «Давно ушёл бы, но тогда на моё место придёт какая-нибудь чопорная старая леди, которая будет сечь этих девочек до крови, не глядя даже на проступки, не зная, сколько шлепков каждая из них может выдержать, да и не задумываясь об этом. Нет, я слишком сильно привязался к ним, к этим маленьким, хрупким существам, то огрызающимся на меня, то плачущим и кричащим под градом сильных шлепков, то вдруг порывисто обнимающим и шепчущим слова раскаяния…»       Медленно, но верно, Астрид успокаивается. Глядя, как она встаёт, тяжело опершись о столешницу, я заставляю свой голос звучать ровно и предупреждаю:       — Если ещё раз ты попытаешься хотя бы приблизиться к алкоголю, юная леди, я увеличу количество ударов вдвое.       Как же она ненавидит меня сейчас!       — Ты меня услышала.       Астрид свирепо стирает с лица влажные дорожки слёз, но кивает, а если уж она соизволила кивнуть, значит, постарается…       — Надеюсь, сверх того, что я оставил, дома тебе не добавят?.. Если вдруг случится, приходи ко мне завтра. У меня здесь есть мазь.       Астрид уходит, даже одарив меня на прощание неумелым книксеном.       После нескольких секунд абсолютного покоя, я выглядываю на всякий случай в пустой коридор и облегчённо выдыхаю. Осталась только Софи.       Софи — девочка, сидевшая всё это время в углу кабинета (за занавеской) с тетрадью, ручкой и чернилами, — моя племянница. Относительно этой девочки, разумеется, у меня совершенно другие правила. В отличие от учениц, к которым привязан, как старший товарищ, Софи я люблю — да и как не любить? — это ведь дочь моей драгоценной сестрёнки; но, кроме того, что я люблю её, я обычно наказываю её значительно более строго.       — Софи, больше никого, только ты осталась… Иди сюда. Прими позицию.       Милая племянница смотрит на меня обиженно, но нехотя откладывает свои письмена на стол и медленно стягивает через голову платье, оставаясь в одной только рубашке, едва прикрывающей бёдра. Щёки Софи загораются… Ничего, ничего страшного. Она уже стояла передо мной вот так и, скорее всего, ещё не раз будет стоять.       — Позиция, мисс. Вперёд. Бояться уже бессмысленно.       Софи всегда тянет до последнего и, как правило, мне приходится помочь ей занять причитающееся положение. Не сегодня, однако! Сегодня она относительно легко подчиняется (берёт хороший пример с первоклассниц, наверное), и минуты уже через полторы стоит, низко склонившись, опираясь руками о сиденье деревянного кресла, чуть раздвинув ноги, чтобы сохранить их прямыми. Я подхожу, чтобы задрать рубашку, итак уже обнажившую ягодицы, ещё выше. Моя бедная любимая племянница вздрагивает.       Впрочем, ничего такого, за что её стоило бы особо сечь, Софи не сделала — сегодня, — и трёхдневное невыполнение домашней работы кажется мне веским поводом не более чем для линейки. Длинная, деревянная, довольно хлёсткая, она оставляет чёткие, яркие и, нужно признать, довольно красивые следы на ягодицах, а их бедную обладательницу заставляет тихо плакать, причитать и зачем-то просить прощения. Добившись равномерной лёгкой красноты, я останавливаюсь, поправляю её рубашку и помогаю подняться.       — Больно… — всхлипывает Софи, прижимаясь ко мне всем своим дрожащим, испуганным, хорошенько выпоротым существом, и я сжимаю её в ответ в очень крепких объятиях.       Порка — это больно, даже мне больно. Порка — это стыдно: девочкам стыдно получать, мне стыдно вообще принимать в этом участие. Порка — это очень неприятное явление, и вряд ли хоть одна первоклассница на свете мечтает, чтобы её отшлёпали. Словом…       — Порка — это больно. Впрочем, в том и смысл.