Тень

      Запивая дым сигареты вишнёвой колой, Лёша смотрел пустым взглядом на стену напротив, с облупившейся краской и яркой надписью «хуй», обдумывая, что делать дальше. Он сбежал из дома, хотя залупень, в которой он жил с трудом можно даже «квартирой» окрестить. Коморка. Сторожка. Клетка, в которой его заточили вот уж почти восемнадцать лет назад. Щербаков докурил сигарету, затушив бычок о высокое окно подъезда. Пейзаж, уже несколько часов отличающийся особой темнотой, как это обычно бывает зимой, нисколько не утешал своим видом, ведь парень понимал, что в этой вечной мерзлоте ему придётся просидеть как минимум всю ночь. Лампа в подъезде моргала бледно-белым светом, который почти год нисколько не освещал, только делал вид, как и мы все делаем вид, что светим, а годны только на то, чтоб около нас бабочки ночные стайками дохли.       Чем Россия отличается от других стран? Ничем особенным, но у нас в подъездах — или парадных, если вы из Питера — фикусы стоят веками, причём их никто не поливает, все давно забили гвоздь и смирились с бесконечным существованием этого вечно-увядающего но никак не сгнившего растения, а оно всё стоит, то приласканное лучами летнего солнца, то окутанное зимними морозами. Мне стоит опять указать сходство с человеком? Надеюсь нет. Так вот, подытожив мысль: Россия стойкостью особой отличается, тут надо сильным быть, не то на холоде таком не выживешь.       Лёша натянул куртку на шею, кутаясь в ней, словно так теплее, и вышел на крыльцо. Поздно, холодно и мерзко — прекрасный повод совершить небольшой променад. И пусть прогулка на незапланированный период, пусть возвращаться некуда, но парню проще думать, что он просто вышел на перекур, отдохнуть от жизни ненадолго. Прохудившиеся кеды, всеми разорванными ртами моля о помощи, пропускали сквозь себя весь холодный воздух, которого на улице было в избытке, отчего ноги тут же заледенели. «Твою же мать», — обречённо выдохнул Щербаков, и клубы белого дыма кучно вылетели из его рта. Ничего, что-нибудь придумает. Из кармана он достал телефон, обвешенный паутиной трещин на экране, и, замёрзшим на холоде пальцем, тыкнул на иконку «контакты». Решил совершить массовый обзвон всех своих друзей, авось кто и приютит на ночь. — Алло, Руст? — удивившись своему голосу, который вдруг стал хрипеть, проговорил в трубку парень. — Чё? — послышалось на другом конце сонное приветствие. — Руст, у тебя случайно нельзя ночку перекантоваться? Мать опять буянит… — Прости, Лёх, но никак, — уже более бодрым шёпотом проговорил тот, — Родоки пригласили гостей, у меня в комнате дети спят, чёрт бы их побрал. Извини. — Ничего. Удачи, — без всякой обиды, Лёша повесил трубку и глянул на время. 23:39. С неба упали насколько снежинок. Одна из них приземлилась прямиком на экран парня, отчего телефон выдал сбой за забоем и потух. «Ёб твою мать», — отчётливо прошептал Щербаков и убрал бесполезный гаджет обратно в карман. Ночью происходит всё либо самое хуёвое, либо самое лучшее, но судьба в этот раз выбрала первый вариант. Разместившись на комфортабельной детской качеле, пережившей уже несколько поколений, парень достал сигарету из пачки, в которой они стремительно кончались, и закурил. Дым распространялся по лёгким, притупляя острую боль в голове и заставляя забыть о ледяных ногах. Пошёл снег. Снежинки кружились в вальсе, освещённые жёлтым светом фонаря, и падали на землю, сбиваясь в большие белые сугробы. Вскоре про ним пройдут грязными ботинками, на них нагадят маленькие собачонки, вырисовав вензеля жёлтыми полосками, но сейчас это красивое белоснежное облако, спустившееся буквально с небес. Лёша просидел так, размышляя, что делать дальше и в какой момент всё пошло не так, как нужно, наверное с полчаса, а может и больше. Слёз, к счастью, не было. Он давно их выплакал все до единой, на этой же качельке, ситуации разные бывали, из дома убегал он не впервые. От этого на душе коше скреблись, хотелось истерику закатить, бить всё, что видно, но из этого всего были только судороги замёрзших мышц и гулкие звуки в ушах. Но сзади послышался хруст свежего снега, и кто-то положил руку на — как бы глупо не звучало — заснеженное плечо Алексея. — Лёх? Ты что тут делаешь? — послышался знакомый голос, и Щербаков узнал в этом низком бархатном тембре своего одноклассника. Тот стряхивал с плеч блондина снег, собравшийся погонами на куртке. От неожиданности Лёша выбранил изо рта сигарету: та упала в снег под ногами. — Нурик, блять, ты напугал, — парень повернулся к однокласснику, — Это ты что тут делаешь? — Я погулять вышел, пока снег идёт, — он обошёл качели и сел на другую сидушку, смахнув предварительно оттуда снег, и начал легонько покачиваться. — А меня из дома выгнали, — словно это обычное дело сказал парень, вынимая из пачки оставшуюся сигарету, — Будешь? — Она ж последняя у тебя. — Ну может ты хочешь, а я всю пачку выкурил уже. — Ну давай, — парень потянулся к руке Лёши, державшую заветный кусочек счастья всех семнадцатилетних индивидуумов, и случайно коснулся обледенелой руки того, — Нихуя у тебя руки холодные. Ты сколько здесь сидишь? — Хер его знает. Сколько время? — Двенадцать тридцать три, — взглянув на яркий экран заметно-нового телефона, сказал Нурлан. — Час почти. — Так, поднимайся, мы ко мне идём, — встав с качели, брюнет решительно зашагал в неизвестном направлении, отчего Лёша по инерции встал и тоже пошёл. Это все ему казалось очень странным, но, он не мог отказаться от возможности провести ночь в тёплой квартире, а с кем — другой вопрос, хотя Нурлан не был таким уж плохим собеседником, вопрос был в том, что они просто редко разговаривали. Грозный казах Сабуров предпочитал одиночество, каждый день приходил прилизанный и выглаженный в школу, хотя классная руководительница в десятом-то классе относилась к форме лояльно = не требовала синих брюк и белоснежных блузок, но того было не остановить; он, словно чопорный англичанин, не питался в столовой и вообще, кажется, не ел в школе — наверное считал дурным тоном. И даже идя за его спиной, наступая в следы, оставленные им на снегу, Лёша чувствовал себя не так расслабленно, как обычно, но даже себе объяснить не мог почему. Вот шёл Нурлан — снег хрустел под подошвой его обуви, когда он кошкой наступал на него. Он был одет в тёплую зимнюю куртку, из-под которой выглядывал капюшон чёрного худи, на его длинных ногах надеты красные новогодние клетчатые штаны, довольно смешные, ведь Новый год ещё не скоро, из обуви — массивные кроссовки. В его тёмные волосы залетали белые снежинки, и, когда парень приближался к фонарям, они блестели, словно огоньки далёких городов. Лёша видел только его затылок, ведь ростом заметно проигрывал Сабурову, но даже с этой точки обзора было видно, что в смольные пряди спрятались маленькие звёздочки. Следы Нурлана, которые так бережно сохранял снег, были, казалось, в два раза больше стопы Лёши, а тот специально наступал только в них, словно остальная земля — белая и холодная — обожгла бы его ноги, словно лава. Они ведь с Сабуровым никогда друзьями не были, общались изредка, в большинстве своём ограничиваясь кроткими «привет». В классе одном учились, а /классы/ были разные: все знали, что Нурлан в элитном жилом комплексе жил, пока все остальные еле концы с концами в панельках старых сводили. — Случилось что-то? — выдернув Лёшу из протоптанной колеи мыслей, Нурлан остановился и обернулся на блондина, пока тот всё также рассматривал следы, которые Сабуров оставлял, — Хотя, наверное, это глупый вопрос. — Случилась моя мать, — жёстко бросил Щербаков, обращая взгляд своих небесно-голубых, а в жёлтом свете фонаря — синих, глаз, полных обиды, — Если тебе очень хочется, чтоб я посвятил тебя в наши с ней взаимоотношения — я это сделаю, но не понимаю, зачем тебе знать всю эту хуйню. — Вообще-то хочу, но если тебе сложно об этом говорить — не нужно, — парень снова развернулся и пошёл вперёд. Лёша почувствовал сковывающую боль в груди — это ныли остатки искалеченной души парня, существование которой он так яро отрицал, но оттого она и давала о себе знать так часто. Да, ему сложно об этом говорить, но, блять, так хочется высказаться. За годы, что парень хранил все свои эмоции в себе, их скопилось так много, что они перестали помещаться внутри. Да, были срывы. Много срывов. Оттого он и ходит в толстовках даже летом — запястья закрывает. Ну а как вы хотели? Счастье бывает только в сказках, а мы в суровой российской реалии живём, тут не до детской литературы. Попытавшись вытряхнуть из головы все мысли, Лёша пошёл вслед за Нурланом, успевшим спрятаться в тени перегоревшего фонаря. Потухшие лампы светят темнотой? Вроде так нас учили. — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, Нур, — отозвался Щербаков. — Но это не значит, что нельзя бросить спасательный круг. Мы пришли. Высотный дом, вымощенный камнями в цоколе, вздымался над головами парней высоко вверх, ровно так же, как и его стоящие рядом небоскрёбы-близнецы. Снег летел большими хлопьями, и, стоило Лёше поднять лицо к небу, он упал на нос и щёки, почти совсем не тая из-за отсутствия тепла обмороженной кожи. — Юра, — громко, растягивая гласные, крикнул Щербаков, совершенно неожиданно даже для себя, — Мы всё проебали! Нурлан улыбнулся. Так оно и есть, Юра, этот блондин мелкий всё правильно говорит. Парни поднялись на лифте, кажется, к самому небу, и, зайдя в просторную светлую квартиру Сабурова, первое, на что обратил внимание Лёша — вычурное фортепиано, держащее на своей крышке книги и комнатное растение. — Оно играет? — спросил, разувшись, парень, подходя к инструменту. — Да, но его никто не открывал уже года два. Ты умеешь? — Ага. Можно? — Щербаков взглянул снизу вверх на подошедшего, пожалуй, слишком близко Нурлана. — Конечно, — тот сгрёб все книжки и учебники в охапку и положил на пол, убрал фикус этот. Лёша, трясущимися от слишком большого содержания никотина в крови с скрипом открыл крышку, и его сердце замерло. Чистые белые клавиши сменялись чёрными — новое, почти не использованное, не «залатанное» деревянными палочками. Щербаков такое только по «культуре» видел, когда телевизор смотрел ещё. Ему же приходилось играть только на старом расстроенном инструменте в гараже его друга. Он всегда сравнивал себя с тем фортепиано. Некоторые клавиши западали, некоторые не играли, некоторые затрагивали сразу несколько струн внутри, и абсолютно все не дотягивали до нужного тона. Звук фортепиано становился своеобразным, не похожим на запись с оркестрового концерта или студийную версию. Такой грустный, не играющий пару-тройку нот, инструмент разрушался изнутри уже много лет, простаивая совершенно без дела в сыром, пыльном помещении. И вот сейчас ему очень требуется специалист, который бы поправил все недочёты внутри, и Лёша бы наскрёб кое-как денег — на сигареты же где-то достаёт — но… вроде ведь и так играет? Вроде и так слышно, конечно плохо, но /слышно/ мелодию, лишь бы желание играть было. Так и запустил Лёха и своё ментальное здоровье, и фортепиано. Пока Щербаков внюхивался в запах нового инструмента, пока рассматривал изящные клавиши, Нурлан подсуетился и выудил из какой-то комнаты стул. Лёша сел, определил левую руку на «ля-минор» малой октавы, правую — на «ля» первой, и заиграл красивый, лиричный и чувственный минорный этюд. Мелодия переливалась, лады сменялись ладами, а в голове крутился текст той самой песни. Закончив играть, он пробежался по ля-минору до самой последней клавиши, отчего мелодия будто ушла в никуда. — Красиво, — отозвался стоящий всё это время сзади Нурлан, — Что это? — Песня одна… ты её не знаешь наверно. — Может знаю. — Это май кемикал ромэнс… — Ты слушаешь кемов? — удивившись, спросил брюнет. Его бровь красиво изогнулась. — Конечно, — парень снова обернулся к инструменту и заиграл другую мелодию, знакомую, кажется, каждому. Лунная соната получалась у него особенно хорошо. Так чувственно, эмоционально и проникновенно он играл её, что даже не расстроенном фортепиано, людям, далёким от музыки, это исполнение казалось волшебным. Парень вкладывал в ноты всего себя, он словно рассказывал ими историю любви с несчастным концом. Он обнажал свою душу, играя лунную сонату, а та покорно повиновалась и словно играла сама себя, Лёша лишь на клавиши нажимал. Чувства накрыли его: слова мамы, крепко засевшие в подсознании и повторяющиеся с мерной периодичностью; отсутствие удовлетворённости от жизни; выходы на перекур через каждые пять минут — это всё так надоело ему. На щеку упала горячая, обжигающая холодную кожу слеза. Парень дёрнулся и резко кончил играть, словно опомнившись. Он вытер слезу рукой и поспешно вышел на виднеющийся балкон, дабы скрыть всё, что выложил сейчас так просто. «Дурак», — называл себя парень, чувствуя небывалое унижение, — «Надо-ж было так обосраться». Он взглянул на звёзды, до которых, казалось, можно достать рукой и положить в карман про запас. Высоко. Двадцать восьмой этаж дарил обзор на уродливые огоньки жёлтых лампочек фонарных столбов ночного города, пусть и маленького, но служившего родным для нескольких сотен тысяч человек. — Лёх? Ты чего ушёл? — Как вы высоко живёте, — чуть ли не перебивая Нурлана выпалил Щербаков, всеми силами пытаясь сменить тему разговора, — Когда надумаю прыгать — сюда приду. — Это сегодня случится? Просто чтоб я готов был если что. — Нет, сегодня у меня день рождения, обойдусь без суицида. Есть сигарета? — У тебя день рождения? — с искренним удивлением спросил Сабуров, собиравшийся мгновение назад уходить с холодного балкона. — Сегодня-же пятнадцатое декабря? — Да. — Ну вот. Теперь я официально могу не возвращаться домой. — У тебя паспорт с собой? — Всегда. И Снилс ещё, если интересно. А что? — Может махнём отсюда? — оперевшись локтями на подоконник предложил Нурлан, интонацией слишком серьёзной для шутки. Он вглядывался в малюточки-огоньки, чьё отражение в его тёмных глазах так чётко видел Лёша. — Давай, только у меня с собой рублей сто, на сигареты если что брал. — Да похую. Ладно, пошли чай пить, — и парень удалился с балкона. — Так есть сигареты у тебя? — вдогонку уходящему парню бросил Щербаков. — Курение убивает. — Ну вот, — парень зашёл в помещение, — Я хоть что-то на благо общества сделаю. — Хватит тут пессимистичные речи свои разводить, иди переоденься, на тебя без слёз не взглянешь, — парень головой указал на ванную, а в руки вручил комплект одежды. Лёша быстро натянул на себя серые штаны, чёрную майку с надписью «loving you» и не менее чёрное худи. Всё было огромное. Конечно, ведь Нурлан — высоченный здоровый парень, мечта всех пятиклассниц, а Лёша ростом — метр с кепкой в прыжке, если цитировать его самого. Но одежда, что ему дал Сабуров, парню очень понравилась, ведь она пахла стиральным порошком и немного самим её хозяином, в ней было тепло. А ещё Лёше словно нравилось казаться маленьким в сравнении с одноклассником, он был в восторге от этого худи и подумывал, возможно, под шумок ее позаимствовать в будущем. Вышел из ванной Щербаков тихо, чтоб понаблюдать за Сабуровым в — так сказать — естественной среде обитания, но, к сожалению, объект слежки вышел прямо из-за угла, чуть-ли не налетев на парня. — Хули ты крадёшься? — Хули ты вылетаешь так? Обменявшись взаимными ругательствами, парни пошли на чаепитие. Белый фарфор звенел блюдцами и чашками, поэтому казалось, что одно неосторожное движение может раскрошить его на мелкие бесполезные стекляшки. Лёша понемногу согревался. Худи брюнета было действительно тёплым, хоть парень и тонул в нём. Ему нравилось. Последний раз он так пил чай в детстве, когда папа ещё не ушёл, а мама не превратилась в тирана. Последние годы она всё чаще говорила, что Лёша похож на отца, и всё чаще выгоняла из дома. Летом это казалось весёлым — он бухал чуть-ли не каждый вечер с разными людьми, присваивал каждый закат себе и наслаждался тем, что имеет, иногда ездил на море, если кто-то из друзей едет и в общем (и целом) ни в чём себе не отказывал, но с наступлением холодов сбегать стало всё неприятнее, Щербаков пытался меньше попадаться на глаза маме, но в двухкомнатной квартире это делать весьма и весьма сложно. И вот он брал эту белую фарфоровую чашку, по-графски отклячивая мизинец ради шутки, и в который раз корчил из себя клоуна, а перед глазами всплывал зимний вечер, наряженная стеклянными игрушками и мишурой ёлка, мама и папа обнимаются и танцуют под новогоднюю музыку, а Лёша такой маленький. И проблем нет, и школа ещё впереди, и много-много разочарований предстоит пережить. Парень полжизни бы отдал, чтоб вернуться туда. Единственный, что у него остался, день, в котором он чувствовал себя по-настоящему живым. В кармане завибрировал телефон. Он давно жил своей жизнью, включался и выключался совершенно самостоятельно, да и вообще очень напоминал своего хозяина: полуразвалившийся кусок железа и стекла, прошедший, казалось, афганскую войну в свои ровно-восемнадцать. Щербаков взглянул на потрескавшийся экран, улыбка с его лица исчезла в одно мгновенье. — Лёша? — женский, к сожалению знакомый голос зазвучал из динамика, когда парень решил ответить на вызов. — Мам? Что-то хотела? — Лёш, мне плохо. Ты где? — все согласные сжёваны, гласных почти нет. Словно её на половину лица парализовало. — Будь добра, мам, сначала протрезвей, — блондин скинул трубку, быстро выключил телефон и словно вернулся в реальность. На него, нахмурив брови, смотрел Нурлан, всё время, как ни странно, сидевший на своём стуле в своей квартире, потихоньку отпивая горячий вкусный чай с ромашкой. Его тяжёлый взгляд угнетал, и Лёша не выдержал, — Хули пялишься? — Может пойдём, сходим? Она-ж сказала, что ей плохо… — Нет, — перебил Щербаков, — Она ужрата в хлам, ты слышал. Да и свой день рождения на её очередные пьяные признания в любви я не хочу, а теперь и по закону не должен. — Но так ж нельзя. Она, в конце концов, всё ещё твоя мать. — Она перестала ею быть очень давно. Сигареты есть? — на автопилоте спросил парень, всеми силами сопротивляясь продолжать диалог на эту тему. Слишком больно. Слишком лично. Об этом даже вспоминать не хочется, не то, чтоб озвучивать почти-незнакомцу, пустившего переночевать. — Я не курю. Но если мы сходим проведать твою маму — куплю тебе пачку каких захочешь. — Шантажист хуев. Ладно, но только ты сам это предложил, — Лёша встал и стремительно зашагал к выходу из квартиры. Он был зол, не сколько на Нурлана, сколько на себя и свою алкоголичку-мать. Надевая тёплую огромную куртку, которую ему всучил Сабуров, парень всё надеялся, что тот откажется от похода в гнёздышко конуру семьи Щербаковых, но выяснилось, что казахские нравы непреклонны. Парни вышли. Под ногами выросли небольшие мягкие сугробы белого снега, не успевшего испытать грубых людских подошв. Казалось, весь мир на минуту был устелен невесомым покрывалом, поблёскивающим при свете уродливо-оранжевых ламп уличных фонарей. Даже мороз на минуту, казалось, засмотрелся на красоту зимы и перестал дуть ледяным ветром. Снег хрустел под ногами, стоило парням ступить на него. — Красиво как, — изо рта Щербакова повалили большие клубы дыма, живописно разветвляющиеся в морозном воздухе закрученными вензелями. — Да… и Луна сегодня тоже ничего, — заметил Нарлан, но, как бы не пытался Лёша разглядеть её сквозь белёсые от снега тучи, небесный объект не было видно. — Так не видно же её нихуя, — на ресницах парня красовались белые снежинки, только он опустил голову. Сабуров улыбнулся, глядя на него, как обычно улыбаются котёнку, сделавшему очередную детскую глупость. Почему-то Лёше стало неуютно от этого, казалось бы, наиуютнейшего взгляда. — Ну гипотетически она красивая. Парни прошли площадку, на которой встретились этим вечером. Качели покрылись шапками снега, как и все вокруг. Лёше показалось, будто это было не сегодня, а когда-то давно, хотя, по сути, и половины суток не прошло. — Давай деньги, я за сигами сгоняю. — Где ты в час ночи решил найти ларёк? — Места знать надо, — парень, взяв несколько аккуратно-сложенных купюр из тёплой большой руки брюнета, помчался за дом, где стояла крохотная круглосуточная будка с газетами, там торговала тётя Люда. После причитаний, мол «что-то ты Лёшенька за сигаретами на этой неделе зачастил», женщина отдала заветную пачку «Корсара» парню и тот помчался обратно. Нурлан стоял почти на том же месте, что и был, когда Щарбаков его не на долго покинул. Сабуров опустил голову вниз и с неподдельным интересом рассматривал сверкающие звёзды снежинок на тротуаре. Парень был очень красив. Лёша не мог не подметить этого ещё во время их первой встречи в восьмом, кажется, классе. Тот пришёл на линейку в синеватом костюме и белоснежной рубашке, и ему так шёл этот «образ». Его кредо «альфа-самца» всегда заставлял Щербакова трепетать, но… говорить об этом он, разумеется, ни с кем не стал. Так и умерла эта симпатия ещё зародышем. Но, стоило Сабурова войти в класс, блондин заметно менялся в лице, выпрямлял спину и пытался выглядеть… симпатичнее? Хотя нет. В этой стране ты либо гетеросексуал, либо гетеросексуал, третьего не дано. Наконец оторвавшись от разглядывания Сабурова, Лёша окрикнул того, и они быстро зашагали в квартиру, которая была буквально в двух шагах. — Спасибо, — парень вытащил из кармана сигареты, как-бы обозначая, что деньги были потрачены не даром. — Сказать «на здоровье» будет не очень логично, мне кажется, — Нурлан заставил Лёшу улыбнуться? Да, и это крайне странно. Сломанный домофон — вонючий как-то по-привычному подъезд — столетний фикус — миллионы окурков — признания в любви на стенах — дверь на скрипучих петлях — еле проворачивающийся в ржавой замочной скважине ключ — ужасный запах из квартиры. Парни вошли. По-хозяйски окинув небольшую площадь помещения взглядом, Лёша заметил лежащее на кухне — скорее всего ужратое в хламину — тело. — Вон она. Доволен? — жёстко проговорил он, нахмурив брови и вскинув головой в направлении женского тела, валяющегося на кухонном грязном кафеле. Такой серьёзной интонации от себя он давно не слышал. В это «доволен» вылилась вся боль, что жрала его уже не первый год. Он взглянул на Нурлана, как обычно смотрят тонущие на людей в шлюпках, умоляя бросить спасательный круг, но, как он раньше заметил: «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». — Я купил сигареты тебе? Купил. Дай мне зайти, — словно не заметив всего буйства эмоций Лёши, темноволосый вошёл в комнатушку, называемую коридором, а потом прошёл на кухню, — Извините? — попытался он достучаться до женщины. Ответа не последовало. Щербаков не видел, какие манипуляции по побудке пьяного тела проделывал Сабуров, но в один момент в комнатах стало как-то зловеще-тихо. — Лёх, — сломавшимся голосом сказал брюнет, — У неё пульса нет. — Нет, — сердце пропустило стук, будто всё внутри рухнуло. Парень быстрыми шагами зашагал к телу, — Нет-нет-нет-нет-нет… — Лёша, надо вызывать скорую. — Нет, она не умерла, — а сам чувствует, что по венам не пульсирует ничего, холодное тело, — Она просто замёрзла. Надо принести одеяло, — он зачем-то встал и пошёл в спальню. Мозг выдавал ошибку за ошибкой с характерным звуком разбивающегося сердца. Нет, даже не разбивающегося. Такой звук обычно бывает, когда битое стекло начинают раздавливать. Противный, режущий, отзывающийся в каждой части тела звук рвущегося на части сердца Щербакова. Из глаз потекли реки обжигающих слёз, сдерживаемые до этого дамбой подавления всяких эмоций. — Лёша, — Нурлан поймал того за плечи и развернул к себе, взглянув прямо в глаза, освещённые лишь темнотой. Было видно, как слёзы быстрыми реками льются по щекам. Сабуров прижал хрупкого маленького парня к себе, так крепко, что казалось, мог его раздавить. — Она же только что… — Щербаков не мог договорить. Никто на его месте не смог бы. Больно. Он не мог больше терпеть. И пусть из глотки не вылетело ни звука, но внутри парень бился в истерии, вопя и крича так громко, что лопался хрусталь. Он обхватил руками Сабурова, уткнулся лбом в его плечо и плакал. Так они простояли, по Лёшиным подсчётам, примерно вечность. — Лёша, пожалуйста, — Сабуров оторвал от себя блондина, — Нам нужно вызвать скорую, ладно? Но Лёша, разумеется, не слышал. В его ушах разрывались барабанные перепонки от уничтожающего звона. Время остановилось, будто его никогда и не существовало, а всё вокруг лишь декорации, и, как только подул лёгкий ветерок, они развалились. Он машинально кивнул брюнету, и тот, посадив его на подобие дивана, стал набирать номер скорой. Расправившись с этим, он сел на корточки перед Щербаковым так, что их лица оказались неприлично близко друг к другу. — Лёша, — шёпотом начал он, — Я вызвал скорую, ты хочешь остаться? — Нет, — тоже шёпотом, будто рядом спят дети, — Нет, пошли отсюда. — Лёша, где я могу найти паспорт твоей мамы и твои документы? — Там, — он указал на столетний сервант. — А где твои вещи лежат? Щербаков снова погрузился в пелену без цвета и запаха, не успев за тот период настоящего существования подсказать местоположение своих пожитков. Ему казалось, что часть его души умирает так больно и мучительно, что вторая не может не мучиться тоже. Открыл глаза он уже на улице, ведомый под руку Сабуровым, держащим параллельно небольшой полиэтиленовый пакет. — Куда мы идём? — Мы идём домой. Лёш, давай покурим, хочешь? — Хочу. Парни остановились возле какого-то фонаря, и Щербаков открыл новую пачку, достал оттуда сигарету и со знанием дела начал прикуривать от зажигалки. Получилось, как ни странно, сразу. Прозрачные дорожки слёз отразили тёплое пламя зажигалки, а глаза вдруг словно ожили. Сделав пару глубоких затяжек, он взглянул на Нурлана, который смотрел тем взглядом, каким смотрят люди в шлюпках на утопающего: вроде и бросить бесчеловечно, и поднять к себе равносильно утопить всех. — Нечего на меня так смотреть. Будешь? — он протянул сигарету, — Или одну на двоих брезгуешь? — Я не пробовал ни разу ещё, — будто признаваясь в смертном грехе сказал Сабуров, заметно покраснев щеками. — Если не хочешь, чтоб от пальцев потом воняло — давай я подержу, а ты затянешься. — Ладно. Щербаков, зажав сигарету между средним и указательным пальцами, поднёс её к губам Сабурова. Тот с опаской посмотрел сначала на сигарету, потом на Лёшу, и, обхватив губами мундштук, сделал небольшой вдох. — Ну как? — поинтересовался тот самый «плохой друг который научит пить, курить и материться». — Как-то странно, — выпуская из себя никотин, Нурлан нахмурил брови, — Необычно, но прикольно. Докурив — Сабуров ещё дважды просил затянуться — парни направились домой. С каких пор Лёша стал считать квартиру Нурлана своим домом сказать сложно, но сейчас и чёрт не разберёт, что у него в бошке твориться. Он лишился матери. И пусть она была балластом в его жизни, пусть била и всячески издевалась, пусть пропивала все деньги напропалую, но… всё-таки была матерью. Лёша помнил, как в детстве упал с велосипеда, а она, пусть и бубнила под нос, какой мальчишка неуклюжий, но дезинфицировала разодранное колено тройным одеколоном, сердито дуя, чтоб не больно было. Он помнил, как она обнимала его, когда их отец ушёл, устроив скандал. Тогда она в последний раз обнимала Лёшу. Обнимала и плакала. Он тоже плакал, но и представить не мог, какая мясорубка ждёт его в ближайшем и далёком будущем. — А я ведь скинул трубку. Щербаков остановился прямо посреди тротуара, вырывая руку из цепкой хватки Сабурова. — Я ведь подумал, что она просто напилась. Слёзы потекли по руслам, вымытым совсем недавно. Щёки мгновенно замёрзли. — А у неё инсульт наверное был. У неё ведь проблемы с сосудами вроде. Я даже не помню, были ли они у неё. Я вообще ведь ею не интересовался. — Эй, Лёх, — брюнет уронил в снег пакет и положил на плечи Щербакова свои руки, немного нагибаясь, чтоб их лица оказались на одном уровне, — Это не твоя вина. Себя ты должен винить в последнюю очередь, слышишь? — А если бы ты не уговорил меня? Она бы там так и лежала… — Лёша, — Сабуров повысил голос, — Её смерть — не твоя вина. Это ничья вина. Смерть придаёт жизни смысл, понимаешь. А если ты сейчас покончишь с собой, ты сделаешь принесёшь этим только боль. — Кому? — Мне например… — У меня есть вопрос, — перебил парень, — Ты нахуй со мной возишься? Тебе-то какой дело до моей жизни?! — Да потому что, блять, люблю я тебя, — слишком быстро выпалил парень, схватил из сугроба пакет и пошёл в направлении к дому. — Ну и куда попиздил?! — дабы не открыть шоу «депрессивные подростки смешно падают на льду», Лёша мелкими шажками побежал к впереди идущему, — Попиздил он, понимаешь ли. А сосаться после признания в любви отменили? — бубнил он себе под нос. Дальше они шли молча. Щербаков обрабатывал огромное количество информации, пришедшей за последний час в его сознание, позабыв напрочь о холоде, не впервые за день. Нурлан шёл молча, больше не держал блондина за руку, просто с суровым видом нёс пакет. Выглядело забавно. — Нур, — решился наконец Щербаков, — Ты мне нравишься. — Правда? — не веря своим ушам переспросил Сабуров. — Кривда. Ну конечно, ёлки-палки. Ты как пришёл… короче давно это началось. — А что раньше не сказал? — А ты? — Резонно. По возвращению в квартиру, Лёша первым делом пошёл в ванную. Встав перед зеркалом, он руками опёрся на раковину и пустым взглядом смотрел на отражение. Парень открыл кран и ледяной водой умыл лицо, надеясь, что это приведёт его в чувства. Он опять взглянул в зеркало, но теперь там был не один он. Прямо за ним, словно тень, стоял он сам, но глаза у того были полностью чёрные. Щербаков испугался. Он отпрыгнул от зеркала и упал на пол возле душа, но Тень так и не отходила. Кран мерно отмерял секунды каплями, будто таймером до абсолютного безумия. Холодная чёрная плитка стала казаться парню психбольничной. — Ты чего испугался, Лёшенька? — сказало видение голосом мамы, лицом и телом самого Лёши. От чёрных глазных яблок вниз стекали багровые слёзы, слишком сильно напоминающие кровь. Его кожа местами покрылась чёрными синяками, будто трупными пятнами, а сине-белый цвет лица напоминал вампиров, каких их рисуют в фильмах. — Кто ты?! — А ты меня не помнишь? Я всегда был здесь, внутри тебя, — Тень ткнула в грудь Щербакова своими чёрными длинными пальцами настолько сильно, что оставила синяк, — Ты почему-то меня спрятал давно-давно, но вот я здесь. — Тебя не существует, — шептал парень себе самому, — Тебя не существует, — он крепко зажмурил глаза, — Это всё из-за перенапряжения и сигарет. Он прекрасно помнил Тень — так звали это видение, которое приходило к нему в детстве. Они играли вместе, воровали горох с полей вместе, болели из-за слишком долгого пребывания на улице вместе, писали граффити на заборах вместе. Без Тени не обходился ни один день, но Лёша взрослел, и с уходом отца он стал всё меньше времени уделять мелким пакостям, потому что выживать как-то надо было, взрослеть. А Тень взрослеть не хотела. Вот и запер Щербаков её внутри подсознания, даже забыл про неё, но… видимо сейчас всё слишком плохо. Парень раскрыл глаза. В комнате было пусто. Кран больше не капал, а на груди не было синяка. Лёша сорвался с места и побежал к Нурлану. — Что случилось? — по инерции спросил тот, когда Щербаков, крепко обхватывая тело казаха, уткнулся носов в его плечо, или, если говорить проще — крепко обнял его. Сердце колотилось как бешеное, дыхание сбилось. — Я очень устал, пожалуйста, пойдём спать. — Я тебе в спальне постелю, а сам на диван лягу, ладно? — Нет, — Лёша оторвал себя от объятий и взглянул в глаза Сабурова, в свете люстры отливавшие янтарём, — Я хочу лечь с тобой. — Лёш, что случилось? — Ничего, правда. Пойдём спать. Разумеется, они легли вместе. Двуспальная кровать позволяла. Чувствуя себя как никогда маленьким и нужным, Щербаков свернулся калачиком и уснул в объятьях своей большой темноволосой любви. Так тепло, ему, пожалуй, ещё никогда не было. Всё ушло на второй план, включая Тень. Лёше не хотелось засыпать, хотя глаза сами по себе закрывались. Хотелось подольше испытать на себе все чувства, что он проживал в то мгновение. Но тело, которое нормально не спало уже порядочное количество дней, само отключилось. В глаза ударил яркий луч солнца — так начался новый день. Заметно продрогнув, Лёша очнулся в постели, приметив только открытое настежь окно, растянувшееся до самого пола. Все одеяла были окрашены багровыми пятнами, на руках по локоть коркой застыла кровь. «Какого?», — вырвалось из парня, он увидел Нурлана. Тот будто ещё спал. Щербаков вскочил с постели, диким взглядом очерчивая помещение и свои руки. Он подбежал к Сабурову. Его изящная шея была по горизонтали перерезана огромным шрамом, лицо — бледно-синее, глаза закрыты, будто он всего-лишь спит. — Твоя работа, — послышался голос, на который Лёша рывком обернулся. — Что ты наделал?! — он подбежал к Тени, сидящей в кресле в углу комнаты. — Я же сказал, что это сделал ты. Посмотри на мои руки, — он вытянул их вперёд, — Они чисты, а твои по локоть в крови. Ты его убил! — кричал фантом, смиряя безумным взглядом, после чего расхохотался. Будто пьяный, Лёша виляющей походкой подобрался к открытому окну. Шквалистый ветер бил его по щекам. Сознание, будучи в каком-то трансе, подтолкнуло вперёд и он сделал шаг. Единственное, о чём он думал в последнее бесконечное мгновение своей жизни, это о вчерашнем диалоге на кухне, который, казалось, можно было прервать и перекрутить на начало: «— Как высоко вы живёте. Когда надумаю прыгать — сюда приду. — Это сегодня случится? Просто чтоб я готов был если что. — Нет, сегодня у меня день рождения, обойдусь без суицида».