Наркотики и Булгаков

part 1.

Слишком громкая, абсолютно вульгарная, не уважающая людей музыка, так и норовящая взорвать ушные перепонки. Слишком много малолеток, заглатывающих алкоголь в таких количествах, словно это последний день их молодости перед смертью. Безмерное обилие дыма от сигарет и кальяна только дополняет общую картинку места, где считаемое приятной близостью, в метро называется давкой. Арсений морщится, отшатывается от очередного потного тела, носящегося в пьяном угаре среди «своих» и устало выдыхает, одним своим видом говоря «нахуй это, я стар духом». И даже этого не скрывает, не собирается это делать среди таких же ровесников, рискующих подхватить что-то сердечное — из-за крепкого алкоголя и выскакивания из штанов для выпендрежа перед молодежью — или что-то венерическое — из-за того же выпендрежа и шлюх, заменяющих жену, день ото дня долбящую мозг во все щели. Сережа, напротив, уже вовсю пританцовывает и в наглую подсматривает себе жертву проведения ночи. Он всегда отличался вечным запасом энергии, позитивного настроя, живности для своих лет какой-то, и остальные недоумевали, кто же под дулом пистолета заставил его сдружиться с Арсом. Сам-то время от времени не понимает, особенно когда ему поступает очередная шутка про сифилис. Невысокий армянин — с полными штанами оптимизма и, кажется, возбуждения, — толкает друга, готовившегося сделать харакири прямо здесь и сейчас. — Арс, ты сюда трахаться и развлекаться пришел, или пугать и стареть? — Сергею приходится повышать голос не сколько из-за музыки, сколько из-за пьяных возгласов. — Сереж, не игнорируй того факта, что это ты меня сюда притащил, — Арсений специально наклоняется, что сделал бы раньше в честь издевки, — Так что отвечу по-другому: да, ты меня притащил сюда трахаться и развлекаться, чего мне уж точно не надобно. — Нет, Арсюш, очень даже надобно, — Матвиенко не отступается, при этом зная, что точно получит порцию старческих упреков, хотя он старше на несколько месяцев и более приближенный к нравоучениям в наборе с деменцией, — Ты ж кроме своих книг там в библиотеке не видишь ничего! — Поверь, после увиденного здесь, я предпочту промыть себе глаза кислотой, тогда вот вообще ничего не увижу, — и Попов не врет. Серьезно, ну вот чего здесь красивого? Тошнотворный запах кальяна и алкоголя, вперемешку с потом танцующих людей, у которых был слишком приторный парфюм? Мужчины, в показушно дорогих рубашках и костюмах, наверняка паленных, купленных на рынке или одолженных у более богатенького дружка, а женщины, хоть и в красивых, но бесстыдно коротких платьях, с размазанным от постоянных танцев макияжем, явно с завышенной самооценкой, чересчур высоко думающие о собственной сексуальности, в чем преуспевают и обладатели противоположного пола тоже? — Это потому что ты — антисоциальный книжный червь до мозга костей, вот и людей не видел лет сто уже! — Сережа ворчит, пыхтит, что обычно и делает, когда сомневаются в его выборе: ресторанах, фильмах, клубах, без разницы, — Так что давай, садись вон за стойку, подцепи телочку, выбери, наконец, напиток, я заплачу даже! — Конечно заплатишь, еще и без долгов, за мою-то испорченную психику, — Арсений умеет держать серьезное лицо и при этом быть саркастичным, поэтому Матвиенко окидывает его жалостливым взглядом божма, просящего на бутылку, — Ой, да ладно тебе, апельсиновый сок всего двести рублей, не загнешься. — С ума сошел, Попов? — теперь Матвиенко перекрикивает голоса, Арсений затыкает ухо, — Какой, нахуй, сок? Запей свою нудность вискарем, или чем-то покрепче! — Я все равно свалю через полчаса, выдыхай, Серег, — хлопает его по плечу, не принимая во значение перекошенное от злости лицо друга, — Матвиеныч, злись сколько влезет, мою натуру не исправишь. Арсений вдруг растворяется среди толпы бешенных, зачем-то воющих и явно беззаконным путем проскользнувших на вечеринку подростков. Сереже уже сил не хватает злиться, потому он с полным похуизмом, но все еще отменным настроением салютует проходящему официанту, обхватывает губами фильтр — присосался в последнее время к клубничной, как бы то стыдно не признаться, электронке, — убирает руку в карман широких джинсов, спрятанных под лиловой худи и вальяжно идет к танцполу, не предпринимая попыток искать друга. Все, задрало. Попов слишком много крови выпил из него, своими этими нравоучениями, осторожностью и желанием окончить свой род на оставленных матери и сестре книгах. Достал даже не своей скучной жизнью, а нежеланием весело проводить оставшееся время, при офигенной модельной внешности и деньгах, оставленных отцом в завещании. И вот оно — сексуальный брюнет с подтянутым телом, самыми фантастическими глазами из всех, знающий чуть ли не всю литературу мира, в самом рассвете лет, от которого так и прет харизмой — отнекивается, отказывается от любых поисках второй половинки, уверяя, что родился целым. Сережа уходит в отрыв, сто процентов завтра и не вспомнит всех погрешностей, но больше не лезет, и Арсений ему за это благодарен — он-то себя любимого, правила тусовок и нормы поведения понял еще в старшей школе, пока Матвиенко водил его по тусовкам, как мать по кружкам, выбирая, где же сыночку понравится больше, не спросив самого отпрыска, а спустя двадцать лет и вовсе забил на все эти приличия и важность вечеринок, как ежемесячного перепихона. Арсений лишь кивает своим правильным мыслям и больше ни на кого не смотрит — повидал многих за несколько дней, надоело. Он абсолютно не знает что и где расположено, потому практически вслепую находит барную стойку, протискивается к свободному месту, так удачно отделенному от людей — место, конечно, самое засранное, но хотя бы есть пространство для воздуха. Не происходило ничего необычного, все как обычно, даже скучновато: происходящее — это замаскированный социальный ринг, микроколизей, куда люди приходят как бы отдохнуть и расслабиться, на деле же каждый прячет под одеждой гладиаторское снаряжение. Всякий приносит с собой свои мутные расчеты и весь вечер танцует под их дудку, а вовсе не под «другой барабан», как старательно объясняет в разговоре. И вот, после тысячи как бы случайных движений, в причудливо освещенном аквариуме, эти пестрые гады оказываются сплетены друг с другом строго надлежащим для взаимного поедания и осеменения образом. То, что выглядит для наивного наблюдателя увеселением, является на деле ни на миг непрекращающейся борьбой за существование, смешанной с социальным ритуалом. Попов хрипло посмеивается, отбивает ритм какой-то музыки по стеклу стойки, даже не собираясь звать бармена — в таких местах, где волей не волей выйдя из туалета останешься по кайфом, по-особенному развивается паранойя — и резкое желание посмотреть на весь этот зверинец заставляет брюнета обернуться. Он брезгливо смотрит на локоть, где красуется свежее пятно на чистой черной рубашке, плюет на это и с вожделением оглядывает каждого. Не то, чтобы он считал себя самым умным здесь, скорее просто единственным ответственным взрослым, которые в случае приезда ментов со спокойной душой сдаст анализы и дунет в прибор. Арс рассматривает каждого, резюмирует, уже который раз за двадцать минут пребывания в этом скоплении всевозможных грехов — все до посинения пьяные, потные, но любой, кто хочет мало-мальски понять общество, непременно должен часок посидеть с блокнотом и ручкой на краю танцпола в ночном клубе. Тут есть все: и классовые взаимоотношения, и способы соблазнения, и кризисы культурного (или сексуального) самоопределения, и групповая терапия. Он смотрит поголовно, останавливается на каждой взъерошенной прическе от скуки, но нечто вынуждает Арсения выпрямиться, поднять подбородок и сфокусировать внимание, как хищнику перед прыжком. Его было трудно не заметить: слишком раскованный в толпе кое-как сохраняющих достоинство индивидов. Гибкий, пластичный, высокий, с россыпью лиловых блесток по всему лицу и шее. Взгляд мутный, поплывший, выбритые виски, кучерявая челка, сползшая до локтей толстовка, оголяющая острые ключицы и некоторые элементы тела, спрятанные под простой, но наверняка дорогущей черной маской, доходящей до середины живота. Его выпирающий кадык время от времени дергается, облизывает неясно почему пересохшие алые губы, будто намазанные помадой. Цепочки три на бедре и совершенно бесстыдный прогиб. У его ног, возле стола и на диванах, крутятся парни и девушки, танцуют, демонстрируют гибкость и пластичность тел, но не касаются и не спешат подняться к нему на стол — кто знает, что ему взбредет в голову, так что оно, видимо, и правильно. Арсений в какой-то момент просто кладет на приличия и буквально пялится, моргая редко и лениво, изучает парня под разными углами, скручивая и выворачивая голову, хочет запечатлеть момент в памяти. Ему все равно, если его поймают за бесстыдной слежкой, но кому какой дело? — на шлюховатого мальчишку лет двадцати смотрят практически все, кто завистливо, кто соблазняюще — и уж Арса то точно не изобьют. Попов точно не знает, что его так привлекло, кроме необычной, явно удавшейся внешности. Скорее, поведение парня: на деле же очевидно — танцующему бриллиантово плевать на всех вокруг, он просто получает удовольствие от того, что происходит лично в его голове. Кажется, он даже не слушает музыку, просто включает свой плейлист в голове. Арсений вдруг вздрагивает от резкой и неожиданно включённой музыки, отрывается от своего идеального вида и с удивлением крутится на барном стуле, пытаясь понять происходящее. На сцену — Попов замечает ее только сейчас и хлопает себя по лбу за тупость и дружбу с Матвиенко — вышли шесть молодых девушек на высоких каблуках в блестящих, слишком откровенных нарядах. Та-а-ак, шоу началось. Все люди — по большей мере обладатели мужского достоинства — тут же громко аплодируют, похотливо, радостные таким зрелищем. Попов сравнивает их с собаками, которые при виде понравившейся им самки встают на задние лапки и с раскрытой, слюнявой пастью подпрыгивают. Брюнет выдыхает. Зрелище, конечно, ему нравится, но девушки — не его специальность, что он понял еще лет в четырнадцать и скрывает до сих пор, хотя, не суть важно. В какой-то момент происходящее ему надоедает, и пока аудитория полностью поглощена сценой, он улезает к выходу, попутно вытаскивая пачку сигарет.

ХХХ

Выйдя на улицу, Арсений с наслаждением подставляет лицо холодному ветру, с силой вдыхая свежий ночной воздух. Мужчина уже счастлив, хотя бы потому что выбрался из этого душного помещения. Курение, в его случае, нельзя назвать привычкой — по крайнем выкуренные три сигареты в месяц не считаются пагубными для легких, наверное. Он вытаскивает сигаретку, накрывает ее ладонью, поджигает кончик и завороженно смотрит, как язычок пламени заставляет ее дымиться. Затягивается — как будто все легкие разом прокурить хочет — выдыхает смертельный дым, обжигающий и без того искусанные губы. Если бы со стороны его можно было заснять в ТикТок, то это определенно было бы эстетичное видео под Imagine Dragons, или любой русский рок, на подобии Дайте Танк. Арсений снова вздрагивает — чертова чувствительность к звукам — и честно старается не оборачиваться на подошедшего мужчину или парня — шаги какие-то тяжелые, тем более что в клубе редко встретишь девушку не на каблуках. Докуривает сигарету, бросает окурок на землю и просто смотрит в небо, начав чувствовать себя реально неловко: стоит тут, высчитывает звездочки на небе, как подросток в сериале, да боится посмотреть на подошедшего человека. Смешно. Не переборов собственный интерес, его взгляд скользит по асфальту, более затемненной части из-за откидываемой незнакомцем тени, и натыкается сначала на массивные кроссовки, а потом и вовсе скользит по рваным, оголяющим костлявые колени, молодежным джинсам. «Вот люди, лишь бы одежду на себе рвать», — мысленно думает Попов и фыркает, сунув руки в карманы черных джинсов, подходящих под цвет рубашки. — Дядь, — неожиданно слышится мужской с хрипотцой голос со стороны незнакомца, — Я, если че, не продажный. Арсений застывает в оцепенении, но взгляд его во всю гуляет по фигуре слева, прекратив блуждания на той самой кудрявой челке. Блять. — Что, прости? — сказать, что Арс поражен — нет, охуел — вопросом, так это ничего не сказать. Он снова возвращает контроль над телом, поворачивается вполоборота к собеседнику, который, кстати говоря, плевал в общем на правила приличия: как курил, не смотря на него, так и курит. — Говорю, если ты приценивался там, — юноша кивает в сторону клуба, наконец удостоившись посмотреть на мужчину. Непонятный, какой-то лесной оттенок зеленого. Он был такой яркий и насыщенный, такой живой, что мужчина — тот, который действительно ведет себя как обкуренный подросток, во всю таких же осуждая — невольно завис, — То я не продажный, обломись. — Я и не приценивался, — Арсений отрицательно мотает головой, хмурится, до выступания морщинок между бровей, — Я не… Я не из любителей… Такого. — А вообще-то таким кажешься, — парень нагло громко смеется, выкидывает окурок и пьяно отшатывается как раз под освещаемый круг от фонаря, — Весь такой в черном, загадочный, как боженька наблюдал за всеми, не пил даже ничего. — Сейчас вот ты сходишь на любителя понаблюдать за незнакомыми людьми, — Арсений язвит, и образ парнишки теперь не кажется таким уж отличительным от других индивидов — такой же богатенький папин сынок, думающий, что весь мир крутится вокруг них — и неважно, что Арс действительно за ним наблюдал. — Ну, как же ш не заметить на себе взгляд левого мужика и не изучить вполне возможного будущего убийцу, — он снова опускает смешок, кладет руки в глубокие карманы мешковатых джинсов и ухмыляется, выбешивая Попова еще больше своей самодовольной мордой, — А еще я никогда и не видел тебя здесь, новенький? — Я и не собираюсь быть постояльцем здесь, и никогда не был, слава богу, — фырчит брюнет, не подходя к парню ближе, придерживаясь трехметровой дистанции, — А ты, судя по тому, что спросил, зависаешь тут каждую ночь. И как, нравится, среди мужиков-извращенцев в черном, высматривающих именно тебя? — сам кривит губы в издевающейся ухмылке. — Душно, напряженно, хреново… мне нравится, — провоцирует, будто его заноза в заднице так и требует бунта. Попов уже второй раз за вечер чего-то не понимает, и это его пугает. Сначала — сам парень, потом — желание продолжать пропитанный сарказмом диалог с обнаглевшим, примерно тридцатилетним ребенком. Вблизи он выглядит намного старше и выше, что отнести его можно в ту группу ровесников с шилом в жопе и желанием изводить свой организм деньгами до конца. — Странно, как вы еще церкви под клубы не используете. Там же акустика хорошая… — Арсений снова глухо посмеивается, глупо надеясь, что чем-то выбесит собеседника. Но, черт, это золотая молодежь, они пережили все «советы» бабушек и разочарованных родителей, этих ничего не сломит! — О-о, — тянет юноша, присвистывая, — Ты у нас учитель что ль, старичок? — Почему учитель то сразу? — Арс действительно недоумевает, хмурится слишком уж много для вечера, который должен был быть отдыхом. — Ну, может не учитель, но явно кто-то с пиздецки скучной работой, — юноша сочувственно смотрит на собеседника, что подливает масла в огонь еще больше, — Реально, такое старческое замечание. — А ты вряд ли читал хоть что-то из школьной литературе, но я-то молчу, — Арсений снова фыркает, дуется, ищет глазами на чем сфокусироваться — он просто ненавидит в глаза смотреть, его слишком легко читать — пока снова выходит его главное оружие — сарказм. — Книжный червь, — резюмирует факт, окидывает собеседника чересчур сочувственным взглядом. Арсений закипает, — Еще хуже, чем я думал. — Чего ты прикопался то, понять не могу? — Попов всплескивает руками, сжимает челюсти до проявляющихся жеваков, признавая, что он действительно впервые за долгое время — год, точно — взбешен, позволяя себе эмоции вдали от людей, — У тебя шило в жопе, что ли? Темы меняешь постоянно, и нет бы в диалоге адекватном, но нет, тебе ж нужно прям кого-то дерьмом облить. Что с тобой не так вообще? Арсений подступает слишком близко, вскидывает голову, буравит взглядом изумрудные глаза напротив, вот сейчас вообще не колышет, как это все выглядит. Арсению этот кудрявый тип не нравится. Арсений все понимает —парень еще слишком молод и не успел вкусить всего дерьма, вот и ищет драки лишь бы для смеха. Все для него — шуты, и только. Поэтому вечеринки, алкоголь, связи на одну ночь, сигареты, ночные прогулки — все это для него. По сути, для него сейчас целый мир — он прямо здесь, у ног, только шагни и пропади к чертям, растворись в свободе, почувствуй ее с запахом духов незнакомки, со вкусом дешевого алкоголя, с яркими огнями, с воплем, рвущимся наружу. И парень смотрит в этот Байкал голубых глаз напротив, знает же, что его возненавидели за долю секунды. Спокойно принимает этот факт, для это рациональное: первые знакомства — первая ненависть друг к другу. Но в его глаза нет ответной неприязни, что Арса то и напрягает. В глазах то этих — ебучий лес с феями — ничего. И парень не отвечает. Смотрит пару секунд, оценивает ситуацию, и уходит. Просто уходит, оставив ошарашенного — нет, охуевшего — Попова посреди улицы и свистящих машин. Арсений ни черта не понимает. Просто смотрит ему в след, опять хмурясь. Юноша идет от бедра, совершенно плевавший на всех вокруг, как в клубе. Просто идет залить в себя всевозможную выпивку и забыть о выпущенных эмоциях на незнакомца. Попова отпускает, он все еще смотрит в уже как три минуты на закрытую дверь черного входа, но внутри что-то гложет, отчего и подташнивает. Его что, сейчас использовали?

ХХХ

Арсений, наконец-то, улыбается. И он единственный, кто это делает в начале рабочей недели. Да, конечно, работая, все дела, вставать в шесть, но картина блевавшего и мучавшегося Сережи, в то время как сам Попов надменно наблюдал за другом, одним взглядом трезвенника говоря: А послушав ты меня, сейчас бы сок из трубочки попивал. Вообще-то, он и рисковал одновременно — армянину ничего не стояло зарядить в друга чем-то тяжелым или дорогим, хоть своей блевотой, он не из брезгливых. Всем известно, как тихи кладбища. Библиотека — самое веселое из них. Тут уж покойники в полном составе: они не сделали ничего плохого, лишь писали… От книги исходит аромат склепа. Вот тут начинается странный процесс, которую он называет чтением. С одной стороны, это обретение: он передает свое тело мертвым, чтобы они могли ожить. С другой — это общение с потусторонним миром. Можно, конечно, обзавестись электронной книгой, и выходить с протестом на закрытие библиотек, но было что-то такое в запахе книг, в аромате чернил, бумаги и кожи, в том, какая пыль в библиотеке, казалось, она даже вела себя отлично от пыли в любой другой комнате, она была золотой в свете свечей, оседая, как пыльца на полированные поверхности длинных столов. Как все уже поняли, Арс вообще не фанат людных мест. Его напрягает шум, толкотня, постоянная возня, жужжащий шепот, оценивающие взгляды или, наоборот, полное отсутствие в глазах. Он ненавидит тупость людей, а на нервиках еще сорвется на бабку, спросившую куда добраться — было, кстати, дело, лет пять тому назад, бабка до сих пор плюет ему в след. Он не любит быть в центре внимания, хоть и предпочитает держать все под контролем и всем руководить. Но издалека, не вмешиваясь в живую. Поэтому и сидит там, где все разговоры проходят молча — на страницах. Среди шкафов ходят несколько людей: то мальчишка, рыщущий что-то взрослое, то подростки, всюду хихикающие с энциклопедий по биологии. Попову плевать на них. Сидит на удобном кресле, читает что-то взятое со своего же места работы — не осуждайте, если бы бухал: другое дело — и сам себе собеседник — не грешно с хорошим человеком поговорить. Он просто сидит, не вспоминает о том парне с клуба. Строит из себя обиженную цацу, отлично зная, что уже не пересечется с незнакомцем, но уже вовсю прорабатывает свой взгляд, которым окинет юноши. Арсений за себя горд — этим взглядом хоть убивай. — Время познавательной странички! В США афроамериканцев-библиотекарей называют книгеры, — Арсений дергается от вскрика на столько сильно, что книга с грохот выпадает из его рук, оглушая своим эхо, а затем слышится мужское гоготание и детский смех со стороны. Попов поднимает пылающие яростью глаза — стереотипы о библиоткарях стереотипами, но шум на своем месте работы он ненавидит — и сразу натыкается на тот лес с феями. Незнакомец смотрит на него сверху вниз, ухмыляется, держит руки в карманах широких спортивках, облизывает губы — репетирует роль в порно? — Как ты не умираешь с похмелья, выдув такое-то количество алкоголя, — Арсений складывает руки в замок и опирается о них подбородком, кидая отрепетированный взгляд на фигуру перед собой. — Откуда ты знаешь, сколько я выпил? Опять сталкеришь? — теперь не ухмыляется с издевкой, а улыбается, как-то непривычно тепло, что Попов аж зависает, — Твоя взяла, все шоу с блевотиной ты пропустил с утра, а если б мы вчера все-таки переспали, ты бы мог любоваться. Арсений понимает, что выглядит как идиот, хлопая глазами и пялясь на юношу, которого, видимо, искренне забавляет вся ситуация, но ничего не может с собой поделать. Попов мысленно складывает два и два, резко поднявшись с места так, что оказывается чуть ли не нос к носу с незнакомцем. — Ты, что, соблазнял меня тогда? — шепчет, оглядывается по сторонам, не слышал ли их кто-то. Собеседник же напротив, лениво прикрывает глаза, вспоминая. — Я был слишком пьян и обкурен, чтобы соображать, — выдает так просто, словно говорит о сегодняшней погоде, — Но, кстати, заметь: запомнил, что ты книжный червь. — Да я тебя убить готов был! — кровь закипает в висках с такого идиотизма, Арсений повышает голос, — А еще ты готов был переспать с человеком, имени которого даже не знаешь, это, пожалуй, напрягает еще больше. — Ты ж Арсений, да? — поймав непонимающий, подозрительный взгляд Арса юноша отчего-то закатывает глаза, — Сережа рассказал, он вчера отжигал, и надеюсь, хоть жив сегодня. — Не переживай, живехенький, и я на нем оторвался с утра, — снова фырчит, — Серьезно, вот ты меня обвиняешь в сталкерстве, а знаешь обо мне больше, чем я о тебе. — Я Антон, Тоха, хоть Тоша, как угодно, не главное не Антонио, — теперь не такой уж и незнакомец дает своим конечностям двигаться, и, отмерев, протягивает раскрытую ладонь, — Теперь мы квиты, знаем имена друг друга. Арсений усмехается, проходит кончиком языка по пересохшим губам — которые, почему-то, в последнее время чет много сохнут — и задумывается. Таких же, как Антон, по любому не делают на Земле: таких, как из фанфиков вылезших. Он привлекает даже не своей оболочкой, а чем-то, до чего не докопаться. Душой, мыслями, харизмой? Свалился такой себе сначала обкуренный и злой, а сейчас приходит знакомиться трезвый и добрый. Даже глаза какие-то другие, более яркие, живые, ну, и соответственно, покрасневшие. Спохватившись, Арсений понимает, что так и не ответил на рукопожатие, и поспешно сжимает руку Антона, как-то слишком сильно сжав ее от нервов, но парень, разумеется, вида не показывает. — Итак, Антон, — Арсений важно складывает руки за спиной в замок, показав новенький пиджак и черную футболку под цвет брюк — да, действительно смахивает на любителя БДСМ, — Ты сюда чтобы со мной миленьким познакомиться, или, может, почитать, что мало вероятно, — брюнет даже смеется со своего же предположения. — Ну не за бесплатным вайфаем же, — как-то сконфуженно пожимает плечами, и Арсений вскидывает брови. — Серьезно, за книгами? Ты? — Нет, блять, я — брат-близнец Антона, он сейчас на секретном задании в Америке, — юноша закатывает глаза, цокает, и все возможными жестами показывает всю тупость вопроса, — Да, Арсений, почитать вот зашел, ты прям как Марина Викторовна, которая тут сидела, ей богу, «что, Шастун, неужто книжку спустя два года возвращаешь? прочитал хоть пятьдесят страничек, это ж твой максимум?» — Попов не сдерживается и смеется с очень похожей пародии на старушку. — Да ладно тебе, неожиданно просто от человека, всего день назад угарающего с моей профессии, — Арсений кидает на него злопамятный взгляд, — Но, не то, чтобы я злопамятный, всего лишь список держу дома, забуду не самое приятное начало нашего знакомства и как раз пока забываю, покажу тебе читательский зал и как истинный книжный червь порекомендую что-то из литературы. — А говорил забудешь. — Ну не сразу же.

ХХХ

Снаружи, в мире, как будто ничего не происходило. Но здесь, в этих зеленых сумерках, в этой земле бумаги и кожи, могло случиться всякое. Всегда случалось. Только прислушайся и услышишь крики десятков тысяч людей, вот миллионы перетаскивают пушки, точат гильотины, а вот китайцы маршируют по четыре в ряд. Конечно, незримо, конечно, бесшумно, но ведь и у всех в комнате носы и уши на месте. Здесь фабрика пряностей, здесь дремлют неведомые пустыни. Арсений с грохотом ставит на широкий стол, поставленный так удачно в главном зале — в конце концов Российская национальная библиотека — три-четыре широких книги, не заметив ошарашенные глаза парня, в то время засевшего в ТикТоке. — Это че, мне все читать надо? — спрашивает он с интонацией «ну пиздец домашки много задали». Арсений же окидывает его взглядом «Шастун, убрал телефон на уроке». — Почему сразу читать, — Арсений глубоко выдыхает, будто поучая двенадцатилетнего подростка, — Что понравится, то и читай, это просто несколько рекомендуемых мной книг, не пугайся. — И все это классика, сразу довести меня до депрессника хочешь, — парень октдывается на спинку скрипучего стула, морщась от неприятного звука, и заприметив это, Арсений мысленно смеется: ты ж вроде каждые день бываешь в тире, где по ушам музыкой стреляют, — О, класс, зато прочитаю Достоевского и буду этим хвастать. — Не драматизируй, это все школьники читают, и школьная программа включает «Преступление и наказание», — Попов отодвигает стул с характерным звуком и садится, придвинувшись специально ближе, — Слушай, читать, и в общем быть хорошим читателем — не значит просматривать, фиксировать текст и читать ради хвастовства; нужно погрузиться в текст всей душой. И за жизнь мы влюбляемся в очень немногие книги. — Говоришь как книжный червь, — Антон по-детски надувает губы, склонив голову к плечу — сама сдержанность и мистер Взрослый. — Говоришь как никогда не читавший человек, — парирует Арсений, пересматривая выбранные книги. — Ну, знаешь ли, мужчины не вступают в клуб книголюбов. Женщины делятся, а мужчины читают тайком, если вообще читают, — парень широко зевает, и Попов цокает — он, конечно, не всегда может похвастаться наличию хороших манер, но при этом полностью призирает их отсутствие. — Сексист, — выносит Арс вердикт, и Антон усмехается. Все происходящее какое-то приличное, будто все так и должно быть: и тихие октябрьские вечера, и библиотека с зелеными лампами внутри и едва уловимым запахом бумажной пыли, и два парня, один из которых — действительно книжный червь, а другой — экстраверт до мозга костей, которые спорят о книгах. — А это че? — Антон тянется к худой маленькой книге, и Арсений, почему-то, чувствует за приобретенного знакомого некую гордость, ведь тянется к Булгакову. — «Морфий», что ты и мог прочитать на обложке, — Арсению иногда кажется, что глаза парня рано или поздно закатятся и не выкатятся. — Ну, блин, это ж ты у нас здесь пиарщик умерших алкоголиков, так что давай, ебашь, — Антон с усердием рассматривает книгу. — Что-то мне подсказывает, что она тебе приглянулась только по названию, но опустим обвинения, — Арсений игнорирует испепеляющий взгляд, — Ну, если на твоем языке, начало карьеры русского Доктора Хауса. — А при чем наркота? — Так и знал, что спросишь, — Арсений отчего-то улыбается, — Не хочу спойлерить, морфий появится только к концу и ты поймешь почему книга так названа. — Хреновый из тебя пиарщик, — фыркает Антон, и, задев брюнета взглядом, снова разглядывает книгу в руке, вальяжно развалившись на стуле, — Знаешь, какие жертвы я ради тебя делаю? Приехал, вон, в библиотеку, хотя мог написать в ВК и заказать книгу. — И сэкономил деньги, ведь библиотеки живут долго, а книги от времени только дорожают, — брюнет философски — скорее дедовски — чешет подбородок, как будто сейчас встанет на одно колено и будет порочить смысл жизни, и Антон, представив философа в футболке, прыскает от смеха. Арсений не может не улыбнуться, что делает он за этот день тоже больно часто. И Попов вдруг понимает: с Антоном неожиданно легко — он хотя бы не такой изворотливый, как Сережа, потому что у него еще хотя бы осталась совесть, в отличие от друга, который из Арсения веревки вьет. И он не такой важный и расфуфыренный, как сам Попов, потому приятно иногда пообщаться не с отражением в зеркале. Больше у Арса, если задуматься, близких друзей нет, так что сравнивать, по большей части, не с кем. Чаще бы так вот смеяться.

part 2.

Арсений вдруг замирает перед проклятым ночным клубом с двумя небольшими книгами и задается вопросом: Собственно, а хули я здесь делаю? И тут же всплывает имечко большими красными буквами, своей яркостью просто взрывающие глазные яблоки: Антон. К слову о высоком, наверняка торчащем, кудрявом парне с необычной фамилией и огоньком в обкуренных глазах. С их последней встречи прошло дня два, и никто так и не додумался взять номер телефона, вот такие вот умные дядьки в 21-м веке, ломающиеся как школьницы, что, собственно, делает Попов, переминаясь с ноги на ногу перед входом клуба, буравя взглядом то облеванную стену, то охранника, схожего больше на вылезшего богатыря из мультика. Конечно, он банально мог бы спросить у Сережи — с которым Антон, кстати, до сих пор общается — и дело с концом, но Попов, почему-то, просто хотел найти причину зайти в сокровищницу СПИДа и наркотиков, не из удовольствия уйти в отрыв или подхватить что-то венерическое, разумеется. — Мужик, у тебя проблем что ль, не пойму, а? — при дистанции в несколько метров Арс слышит низкий голос охранника настолько хорошо, что чуть не глохнет и мысленно радуется, что не стоял рядом с ним. — А, ну я, это, того, короче, я… — Несколько лет филфака для выпендрежа, сука — Арсений проходит кончиком языка по пересохшим губам, разглядывает обложки книг и собственные кроссовки, но только не смотрит в глаза. — Макар, что у тебя за проблемы постоянные, теперь я не пойму, — Попов все еще фокусирует взгляд на асфальте, вслушиваясь в спокойный, ровный тенор вышедшего на улицу мужчины. — Дим, ну че я-то, это он вот стоит уже минут десять, то на меня смотрит, то на стену, — Попов поднимает глаза: двухметровый богатырь — по видимому, Макар — весь сгорбился, чтобы его собеседник, наверное, Дмитрий, — не очень-то высокий, больше напоминающий врача, чем бармена, — его слышал, что можно принять со стороны за насмешку. Макар не договаривает, замечает, что за диалогом вдруг наблюдает третий лишний, злобно зыркает на Арсений. Последний, в свою очередь, дергается и тут же принимается разглядывает архитектуру родного города, присвистывая, будто его поймали на краже чупачупсов. Дмитрий с каким-то врачебным сожалением смотрит на нежданного гостя, качает головой и возвращает внимание Макару, в сторону выпустив дым сигареты, поморщившись от горечи в горле. — Обдолбанный он, наверное, — договаривает охранник, одергивает кожанку и смотрит на собеседника с выражением старшего сына, когда его вдруг наказали за ворованную конфету со стола, в то время как младший готовится банк грабить. — Если обдолбанный, значит, нужно помочь человеку, а не предъявлять ему тут, — бармен бросает потушенный окурок сигареты, суя руки в карманы расстегнутой толстовки, ежась от пробирающегося под черную футболку ветра и окрикивает парня, — Э, ты, с книгами. Арсений не сразу понимает, что обращаются к нему, потому, спустя секунды три, резко вздергивает голову и делает несколько неуверенных шагов вперед. — Ты че здесь бродишь? — Дима тоже делает несколько шагов на встречу брюнету, останавливаясь в двух метрах от него, — Ждешь кого? — Да, наверное, — Арсений неуверенно улыбается, передернув плечами, — Антон Шастун ведь здесь частенько ошивается? — Шастун то здесь ежедневно торчит, — усмехается бармен, окинув взглядом книги, — Книжки ему принес? Чел, он деньгами принимает, не знаниями. — Если бы нужно было это, я бы с деньгами и пришел, — Попов закатывает глаза, — Можно просто пройти и увидеть Шаста? Дмитрий задумался, делая это достаточно громко, всячески хмыкая и издавая другие озадаченные звуки. Глаз Арсения дергается, но улыбка не дрогает. — Ну, если он действительно тебя знает и ты не мент или кто другой, жаждущий набить ему морду, то, думаю, да, — бармен разворачивается на пятках потертых кед и сгорбившись идет в к входу, предварительно кивнув Макару. Брюнет хвостиком плетется за незнакомым барменом, которого он увидел второй раз за всю жизнь, и, честно говоря, надеется пересекаться с ним гораздо реже, по красней мере, не в таких обстоятельствах точно. Проходя мимо двухметрового Макара — кого-то выше Арса, что последний видел нечасто — он особенно сгорбился и ускорился, что чуть было не столкнулся со стриженным затылком Дмитрия, вовремя сохранив дистанцию. Проходя внутрь, Попов успевает про себя подметить, что всё кардинально отличалось от того, что здесь было буквально чуть больше двое суток. В помещение было пустынно и непривычно из-за отсутствия до кровавых ушей музыки, массы безнравственных пьянчуг и толкотни, встречающееся обычно в общественных транспортах. лишь где-то в конце зала мыли пол уборщицы средних лет, к слову, с полным отсутствием стиля — заметка для тех, кто наивно думал, что в таких местах следят за чистотой стриптизерши. Арсений морщится, ненароком наткнувшись глазами на согнувшуюся фигуру одной из уборщиц, так неудачно повернутой задней стороной, и тут же решает найти наконец шпалу, вечно выделявшуюся в любой толпе. Попов иронично изгибает бровь, не сдерживает смешка, замечая ту самую шпалу, склонившуюся над барной стойкой, буравя взглядом пару тройку опустевших рюмок. — Я уже заебался говорить с ним последние три часа, — вымученно шепчет Дмитрий, наклонившись к Арсу ближе, — Будь так добр, вытащу его отсюда, м? — В чем проблема попросить этого вашего Макара выгнать его из клуба? — Попов хмурится, — Вы же все видите, он себя ж губит. — Антоха друг мой, и друг Макара, — Дима смотрит на сгорбившуюся фигуру с сожалением, — Да вот не слушает нас только, ни в какую. Может у тебя и получится забрать его куда-нить, ну не знаю, под предлогом каким-то. — Сделаю все, что в моих силах, — и уверенно шагает в сторону парня, прикидывая все возможные отговорки, куда можно отвести тридцатилетнего алкоголика. Делает ничтожные десять шагов, уже останавливается в метре от парня, и… Останавливается. Останавливается и молчит, ведь слепо надеялся, что Антон начнет разговор первым, или хотя бы заметит его. Но шпала, напичканная выпивкой и таблетками, даже не поднимает голову. И Арсений все еще стоит, мнется с двумя книгами Булгакова в руках, подбирает слова помимо банального «привет». Минута молчания тянется так долго, что Попов, кажется, успевает рассмотреть и спину, с множеством складок и на мятой фиолетовой толстовке, и трижды пересчитать все бутылки в баре, пытаясь хоть как-то занять внимание и отвлечься от неподвижной фигуры человека напротив. Почему он молчит — хер знает. Почему молчит Антон — ответ тот же. Зачем Арс пришел — приходит к выводу, что даже он не в теме и надо было узнать телефон у Сереги, не ведя себя как в сериале Нетфликса. И Арсений рад бы уже сказать хоть что-то, который раз открывает рот, но останавливается из риска сказать нечто глупое. — И все-таки ты сталке-е-е-р, — вдруг подпевает Антон, смеется и уперевшись ногами о стойку, откачивается назад на высоком стуле, и в какой-то момент Арсений настраивается ловить придурка, — Арс, не скрывай этого, ты палишься. — Больно ты нужён, — Попов фыркает, делает заключительные пару шагов к бару и усаживается стул рядом с парнем, громко положив две книги на барную стойку с характерным грохотом, — Ты, что, здесь весь день? Сейчас только четыре часа. — Я не такой уж алкоголик, — Антон и впрямь почти что не пьян, тот уровень «чутка на веселе», — Вообще-то, я тут с баром время от времени помогаю Позу, вот и ошиваюсь здесь. — Твоя помощь состоит в заебывании бармена? — Ну, если так говорит Димочка, то, видимо, да, — он недовольно дует губы, воротит головой и снова смотрит на Арсения, в свою очередь странно смотревшего на юношу, прикидывая возможный синдром Туретта, — Хотя, по сути я таскаю коробки и всякую фигню. Сейчас меня больше волнуешь ты с двумя книжками в ночном клубе. — А меня ты с шестью рюмками и почти трезвый, но я ж молчу, — Арсений усмехается и поворачивается к собеседнику всем корпусом, — Ты прочитал «Морфий»? — Да, и впервые вместо Wi-Fi я обзавёлся читательским билетом. — Понравилось? — Арсений улыбается с эмоций собеседника: сначала теряется, потом задумывается, пытаясь подобрать слова, не возвышающие эго Арса, и в конце концов лениво откидывается на спинку настолько вальяжно, что для образа ему не хватает только сигары. — Ну, не настолько скучно и нудно, как я ожидал, — и смеется, обнажая белоснежные идеальные зубы. — Так как я предвидел это, принес тебе пару книг Булгакова еще, — Попов моргает раз, другой, третий, странно улыбается, потом понуро опускает голову и облизывает губы, тут же прикусывая их, — И тогда ты будешь обязан вернуться в библиотеку, иначе я тебе яйца на голову натяну, если не вернешь их вовремя. Антон, по сценарию, должен был бы посмеяться с шуточной угрозы, но, отнюдь, заставляет чувствовать Арсения неловко вдвойне, хлопая большими глазами и пялясь на собеседника как на восьмое чудо света. — Сегодня как-то много неловкости, — Арсений неуверенно смеется, странно улыбается и в конце хмурится, только заметив свое странное поведение. — Сейчас станет еще больше. Арсений не успевает среагировать, даже дыхнуть толком, как губы Шастуна настойчиво завладели брюнетом. Антон встает со стула, напирает всем телом, вынуждая прижаться «жертву чувств» к стойке позади. Арс дрожит от нетерпения и путается пальцами в его волосах на затылке. Попов ожидает почувствовать какие-то движения дальше, но ощущает только терпкие напористые губы, и в один момент, ощущает и что-то маленькое, уже начинающее растворяться на языке, как шипучка*. Внутри все вдруг холодеет, Арс распахивает глаза. Понимает что к чему, но осознавать не хочет. Наркотик. Арсений отскакивает от озадаченного Антона, выплевывает таблетку прямо на стойку и плюется, желая избавиться от самых мелочных остатков этой дряни. — Ты, блять, в своем уме вообще? — Попов срывается на крик, вытирая рот тыльной стороной ладони, — Антон, какого черта? Ты меня накачать хотел? — Да нет, Арс, успокойся, — он медленно делает несколько шагов в сторону брюнета, подняв руки на уровне лица. — Успокоиться? — брюнет вдруг нервно хохочет, — Ты серьезно? Ты меня хотел накачать наркотиками, а я тут спокойным быть должен! — Никто тебя накачивать не собирался, — Шастун говорит ровно, лицо спокойное, но глаза выдают все беспокойство, — Ты слишком напряжен, скован, вот я и хотел немного расслабить тебя. — Классно, ну теперь то я буду на веселе и побегу за белым кроликом в нору, а на деле проваляюсь на полу в собственной блевотине и в слюнях! — Не драматизируй, это даже не серьезный наркотик, так, просто успокоительное, — с умным видом кивает головой, спокойно жестикулируя, — Вот если бы я тебя напоил и переспал с тобой, вот тогда да, уродом бы был. А так я поболтать хочу просто, по душам, не так, чтобы выпытывать из тебя изливания. Попов замирает с приоткрытым ртом, распахнутыми глазами и взъерошенной шевелюрой, делая его все больше и больше похожим на профессионального торчка. — Ты всегда так делаешь, когда поболтать по душам хочешь? — Арсений стоит в метре от него, нервно махая руками, он кричит и ждет, когда же действие этой дряни начнет действовать. — Только с тобой, ведь к тебе хер подберешься! — теперь уже повышает голос Антон, пока Попов, наконец закончив перерабатывать эмоции в жесты, застывает, таращась на него, и сглатывает, — Там, в библиотеке, ты только про свои книги и рассказал, а я тебя как человека узнать хочу, но ты ж скрываешься как от ФСБ! — Мне кажется, или ты сейчас стрелки переводишь на меня? — Шастун шипит и мысленно хлопает себя по лбу, сраный умный. — Возможно, — Антон неловко смотрит., — Ладно, прости за это, мне жаль. — Быстро сдуваешься с «хочу поговорить по душам, потому и накачал тебя» до «мне жаль, что я накачал тебя», — Арсений складывает руки на груди в излюбленной манере, — Я ведь даже не знаю что это за дрянь, как она действует и сколько! Эта хрень — что-то неизведанное для меня, а значит нечто ужасно, ведь любое неизведанное я ненавижу! — Весьма по литературному, — хмыкает Антон и окидывает собеседника серьезным взглядом, — Я могу отвезти тебя домой, посидеть с тобой и мы вместе переждем твой приход. Арсений с места не двигается — стоит и пялится на него во все глаза, видя словно впервые. Антон уже начинает подмечать изменения брюнета, который сейчас и правда какой-то другой становится: более нервный, язвительный, то ли хочет рвать и метать, то ли забиться в угол и плакать. Шастун хмурится и думает, что легкое успокоительное дает какой-то не такой эффект, фигли начинает действовать так быстро и в общем сомневается, что это было то самое легкое успокоительное. — Только не веди себя как мамочка перед сыном-геем, «мы вместе это преодолеем», — Арс цокает и закатывает глаза, обхватив плечи руками, — А если ты меня еще чем-то накачаешь? Или поведешь на вечеринку, когда я буду совсем не против? — У тебя был другой настрой двадцать минут, — Антон несмело усмехается, делая пару шажков вперед. — Двадцать минут назад ты не накачивал меня. — Ага, мой косяк, — Антон чересчур медленно смеется, настолько, что Арс неосознанно пялится на эти искусанные губы, скривившиеся в усмешке. Попов хмурится, наклоняет голову к плечу и застывает, пока в мыслях проносятся самые неадекватные идеи или раздумья. Он замечает: Шастун тоже выглядит напряженным, но как-то виновато напряженным, как если бы врезал лучшему другу, а потом сожалел. Арс наверняка запаниковал бы от наехавшей вдруг эйфории, будь, конечно, не под кайфом, и осознает это в последний момент с ужасом подмечая, что ему нравится. Нравится вот такое спокойствие, опустошение от проблем. Ненароком возникает чувство зависти, и Попов, с ревностью поднимает глаза на фигуру напротив и пятится назад, аккуратно переставляя конечности, пока не врезается спиной в стену. Антон, который тут же подлетает к брюнету и с таким беспокойством вглядывается в бледное от наркотика лицо, обычно в эти часы танцует, курит, смешивает алкоголь, подпевает песням, присоединяется к играющим в карты и другие игры, заводит десятки новых знакомств, спрашивая имена чисто из вежливости, прекрасно зная, что в его голове останется хорошо, если половина всех лиц, а большего ему обычно и не нужно — если ему потребуется что-нибудь от того или иного человека, он просто подойдет и на вскидку вбросит любую более-менее крупную вечеринку. Но сейчас пытается выпутываться из своего же дерьма. Попов глупо улыбается от этой мысли, смеется и закидывает голову назад, стукнувшись затылком о жесткую поверхность стены. Пульсирующей боли, естественно, не чувствует, лениво поднимает руку и закидывает ее на плечо Антона, пока тот, в свою очередь, отчаянно пытается удержать парня на ногах, обхватив мужскую талию, буквально вжав все тело в стену. — Та-а-ак, ясно, кажется, пора присесть, — мягко тянет Антон, впервые игнорировав такую близость с объектом симпатии. — Ты скучный, — вместе с вырывающимся хохотом выдает Арс, надув губы, — А еще красивый, если честно. — То же мне, Америку открыл, — Шастун фырчит, хотя тепло разливается в груди свинцом, — Не волнуйся, как только отойдешь, обязательно припомню это. Антон не замечает, как оседает на пол вместе с Арсением, буквально стекающим по стенке на пол. Брюнет поджимает ноги, все еще держится за парнишу и неосознанно тянет на себя, и не успокаивается, пока Шастун — сам мистер Невозмутимость, побывавший на куче секс-вечеринок, вдруг офигеть какой смущенный и офигеть какой красный — не оказывается в его объятьях. — Я, конечно, понимаю, что ты щас вот вообще никак не осознаешь свои действия, но мне бы не очень хотелось, чтобы ты еще меня в домогательствах обвинял, пока ты по стеночкам ползаешь, — Антон нервно смеется и не смотрит на сидящего рядом парня, впервые чего-то боясь и прикрывает глаза, ощутив обжигающее дыхание у самого уха. В какой-то момент он все-таки справляется и нечеловеческими усилиями заставляет себя раскрыть глаза, помогая себе пальцами, потому что — он уверен — каждое веко сейчас весит не меньше тонны. И натыкается не только на Байкал напротив, но и на те губы, с которых он снял пробу буквально полчаса назад. По морали, Антону бы остановиться, мол, человек — которого он же и накачал — под кайфом, за своими действиями не следит, но, черт, как не поддаться искушению еще разок? Антон целует совсем легко — только мажет губами, смакуя трещинки, и перехватывает сбитое дыхание, смешивая воздух. Соприкасаются только губы, хотя все тело покрывается мурашками, прося шагнуть ещё дальше. У Шастуна, кажется, уши начинают светиться, такими красными они становятся. Арсений выглядит довольным, и резко каким-то адекватным, щурится, облизывает и без того влажные губы, отстранившись. Вздохнув, Антон распрямляется и уже открывает рот, чтобы все высказать, когда дверь с хлопком распахивается и в комнату влетает раскрасневшийся, растрепанный, сам как после смачного поцелуй, Дима. Парни, все еще сидящие у стены, только синхронно пожимают плечами, в том время как Позов бьет себя по лицу, хотя явно хочет ударить кого другого. — Шастун, ну еп твою мать.