Невозможность

Адора — непоколебимый камень с неживым, немигающим взглядом сурового военного — смотрит на Катру так, будто предлагает целую Вселенную. Она смотрит так, будто звёзды, лежащие в её грубых ладонях, все для Катры — ей нужно только подхватить их ногтём и впечатать в дыру, на месте которой тлело раньше сердце. Катре от этого невыносимо смешно. Начерта ей звёзды — далёкие частицы пыли и газа, бросающие отсветы из тёмного и холодного пространства? Катра любит ощущать тепло солнца. Сохраняет его в дрожащем теле, свёрнутом в костлявый комок бродячей кошки. Катра видит, как она задыхается — и от этого тоже невыносимо смешно. Во взгляде Адоры пропасть, аналогично той, в которую она падает, превращаясь в Ширу и посылая весь мир к чёрту так, как она послала её. Пропасть жжётся и натягивается. Катра любит ходить по канатам, и у неё получается, а Адора всегда падала, неуклюже свесившись и взмахнув руками. Раньше Катра всегда ловила её — но теперь это было весело: смотреть, как она не справляется без неё и беспомощно глотает воздух ртом. — Боже, Катра, — вздыхает Адора, когда она крутит её вокруг своей оси под резкий скачок нот. Адора смотрит так, будто война совершенно вылетела у неё из головы, будто последний взрыв, последний удар умирает в клетках тела, захваченными её руками. Катра ни на секунду не забывала. — Принцесса, — издевательски мурлычет она ей на ухо, замечая, как кожа покрывается мурашками. Адора плавится, откидывая голову назад, и Катра знает: через секунду это обратится в пепел. Через секунду от вспыхнувших крыльев феникса не останется ничего, кроме самоненависти. Катра слышит музыку не от музыкантов — а ту, что захлёбывается у неё внутри. Будто её всхлипы и вздохи задевают особенные в ней струны, и они поют, на секунду отдаваясь чем-то знакомым. Знакомым до боли и тянущего ощущения в сердечной мышце. Лишь далёкое воспоминание, но оттого причиняющее больше боли. Катра гонит её прочь, и получается у неё до ужаса легко. «Принцесса… как ты могла забыть о ноже? Почему он лежит внутри твоего кармана — но лезвие совершенно не причиняет мне вреда?..» Скрещённые ножи, звук стали — всё это застывает и умирает в до боли нежном, бессильном взгляде Адоры, когда Катра не позволяет ей выдернуть руку и прикоснуться к метке на шее. Она режет этим взглядом, но всё же — это лучше, чем прикосновение. — Ты пожалеешь обо всём, — говорит она. Музыка внутри — не живая, а всего лишь отголоски бешеной симфонии когда-то. Через секунду в ней не останется ничего нежного и слабого. Через секунду не останется ничего от солнца, потому что оно взорвётся. Катра — обгоревший кусок недо-человека-недо-кошки — знает. / Скрещённые ноги едва ли не подрагивают, а хвост непослушно мотается из стороны в сторону, будто невзначай касаясь её спины. Катра едва ли может усидеть на месте, но послушно сидит, посекундно закатывая глаза. Адора не замечает этого, потому что её глаза зачарованно смотрят в тёмное небо. Полотно, на котором вышиты, рассыпаны белыми отблесками звёзды. — Катра, — тихо зовёт она, не отрывая взгляда от неба. — Ну чего? — ворчит она. — Как ты думаешь: есть ли там что-то? Что-то помимо нас, я имею в виду. Оно выглядит таким огромным и загадочным, — её глаза горят восторгом, когда она заправляет светлую прядку за ухо. Ветер на крыше бешеный, неутомимый, он приставуче дёргает её за волосы, никак не оставляя в покое — как сама Катра, кажется. Она могла сказать сейчас что угодно, могла выдавить что угодно — но всё это было таким бесполезным и жалким по сравнению с тем огромным, всепоглощающим чувством, что она легко могла променять её на эти звёзды. Уйти — как ни в чём не бывало, чтобы летать там, и смотреть на них, и совершенно не помнить о Катре. Это было неуютное ощущение, которое через секунду ударило под дых. Это была не учебная тревога. Это был затопивший её страх, толкнувший на иррациональные действия, толкнувший к краю — чтобы прибить её к крыше и отчаянно заглядывать в лицо, чувствуя, как её дикое кошачье сердце разрывает человеческую грудь. Чувствовать, как ветер бьёт в спину. — Это какой-то бред, — презрительно выплюнула она, а потом вдруг ревностно, требовательно спросила: — Зачем тебе эти звёзды? Её прозрачная кожа светилась в лунном свете. Она улыбнулась и протянула руку, чтобы пригладить непослушные волосы на Катрином загривке. Она вздохнула, и взгляд её поменялся. Он стал ещё более беспомощным. Это родилось тогда — чувство, что твой кадык кто-то ломает верёвкой, и ничего совершенно нельзя сделать. «Она такая солнечная. Можно запросто сгореть, если быть к ней так близко». Катра смотрела и смотрела, чувствуя, как в груди печёт всё больше. Она чувствовала, что просто не может выносить подобное, что это не для неё — кидать сердце (она его даже не воровала, оно ей похоже совсем не нужно было) в чужие руки. Проводить все ночи с ней напролёт и смотреть на эти дурацкие звёзды. Что бы сказали её предки, увидев, как сворачивается возле неё клубочком? Дикое существо к такому не приучено. Оно разорвётся от этого слишком сильного, горячего, невыносимого чувства внутри. Оно её разорвёт и превратит в ошмётки. Но Катра продолжала смотреть на неё. Ей было страшно, но ещё больше ей нравились её веснушки, прозрачные глаза, губы. На следующую ночь она проснулась от того, что кожу взрезали звёзды. На шее. Выходило так, будто она ими захлёбывалась и тонула, и никто не пришёл её спасать. Лучше бы она тогда закрыла глаза. Лучше бы. / — Катра, — бессильно выдыхает она, отчаянно выворачиваясь от когтей. — Катра, я же предлагала тебе пойти со мной! Она кричит — и Катра впервые слышит её голос настолько оглушительным и звонким. Она хихикает. — Боже, Адора, как ты себе это представляешь? Это абсолютно невозможно. Это забавно — видеть, как её лицо искажается от боли. И Катра делает ещё один выпад, чувствуя, как лёд под ногами трескается. Адора ещё неуклюжее, чем она, — будто она бредёт в темноте и цепляется за её взгляд. Как за эти её созвездия. Ей кажется это странным. Насколько сильно она цепляется за прошлое — глупая Адора. Её сердце горит гораздо дольше, чем её. Катриному — превращённому не в лёд, а в камень — это не страшно. Камень не горит. — Пожалуйста, Катра! — кричит она ещё сильнее. В её голубых прозрачных глазах слёзы, делающие их ещё ярче. Катра видит, насколько ей это больно; это удивляет её — но не более. — Я не хотела тебя бросать! Она даже не замирает, слыша, как эхо её голоса разносится по горам, как эти самые горы чуть не падают, обрушаясь в пыль. Ей кажется, этот голос звучит так далеко — будто он зовёт её из прошлого. Но она не умеет оглядываться. / — Боже, что это, чёрт возьми, такое? — визжит Катра, будто её насильно моют, а шерсть встаёт дыбом. Это случилось на следующее утро, когда она увидела метку и сразу же, чуть не обмирая от страха, побежала к Адоре. Адора тихонько рассмеялась, пуская отвратительные мурашки по телу Катры. Показывая точно такую же метку, она выглядела абсолютно спокойной. Совершенно инородной, но такой настоящей, близкой, нужной. Она была для Катры как с другой планеты. — Мы соулмейты, — сказала она, прикладывая её горячую ладонь к своей метке. Катра округлила глаза. — Соул… что? Глаза — слишком близко, слишком резко; в них можно рассмотреть звёзды, падающие на тебя, и весь мир теряет очертания, крутясь, переворачиваясь шиворот-навыворот. Её губы были прохладными и осторожными, и Катра подпрыгнула от страха, Катру прошибло током несколько раз и сшило снова. — Вот это, — прошептала она, не позволяя ей сбежать, выдернуться из руки, крепко схватившей за голову. А Катра хотела. Катра чувствовала, как стремительно очеловечивается, и этому сопротивляется всё внутри неё. Всё ломается. Адора ломала её и даже не думала ни о чём. Вешала на неё поводок. А Катра с какого-то чёрта сильнее вцеплялась в её запятье и кусала за губы, выдёргивая из неё тихие, нежные стоны, чувствуя, что прикасается к какому-то абсолютно новому, такому интересному миру. Ей было страшно представить свой взгляд в тот момент — бешеный, отчаянный, одурманенный. Адора, Адора, Адора. Она так нужна ей. До боли. Адора рождала в ней музыку. «Как всё у них удивительно — у людей». / — Я тебя ненавижу! — кричала Адора, свешиваясь с пропасти. Страх в ней выплеснулся вместе со слезами, которые текли из её глаз, и она рыдала. — Боже, как я тебя ненавижу! — Я довела принцессу? — протянула низко Катра, мечом приподнимая ей подбородок. Звёзды у неё на глотке блеснули, и Катра с любопытством уставилась на них. «Интересно, как можно это использовать в битве?» Адора была не той, что поцеловала её когда-то. Единственное их самое существенное различие — Катра умеет отпускать. Адора совсем нет. Она продолжала цепляться за иллюзии. За сказки. За свои звёзды. За эту невозможность между ними. Катра оставила всю эту невозможность там — когда она, свернувшись клубочком, всё шептала и шептала её имя, царапая звёзды на горле, когда она ушла. Звёзды говорили, что они всё равно есть друг у друга, и Катра возненавидела их за ложь. Они сделали её из дикого животного, которому никто не был нужен, человеческой рохлей. Что хорошего в том, что она сейчас плачет? В этом только слабость. — Нет, — прошептала она. — Ты не можешь ненавидеть. Пока что. И по одному пальцу отцепила её ладонь от выступа. Лучше бы она тогда упала и разбилась на смерть. Катра чувствовала невероятную опьяняющую силу, когда вспоминала в себе эту дикость — и позволяла себе играться с ней, как кошка с мышкой. Пытаясь убить её из раза в раз, потому что это было правильно. Но — просыпаясь по ночам и чувствуя её губы на шее, как наяву — она задыхалась и снова была глупым одошманенным котёнком, который не умел выпускать когти. Она всё ещё чувствовала её нежно сомкнутые на шее руки, которые совсем не ощущались удавкой. Лучше бы она тогда закрыла глаза.