Цель — Воспоминания

[…] Иван, дождись меня. Я знаю, ты сдержишь обещание, и мы обязательно встретимся снова, и больше никогда не разлучимся. Мы будем вместе всегда: и в горе, и в радости, в солнечную погоду или в жуткую метель. Я буду рисовать тебя всегда. Хочешь, когда я буду возвращаться, я куплю тебе яблок? Ты ведь любишь яблоки, правда? Дождись меня, будь это шесть месяцев или шестнадцать лет. Я ничего не могу сделать с этим, это всё власть. Я люблю нашу страну, поэтому я даже там продолжу писать и буду отправлять стихи тебе. Я буду жить и буду жить долго, также как и ты, и мы умрём в один день. Ты будешь первым, так как я не допущу того, чтобы ты горевал за мной. Возможно, звучит эгоистично, но я делаю это только для тебя. Я посвящаю тебе все свои песни, стихи, а также все мои картины. Всё моё — это твоё. Ваня, извини, извини, что раньше тебе ничего не сказал, я очень сожалею об этом. Дождись меня. Твой братец Тарас. — Тарас. Ты... да как ты мог, — запинаясь, пробубнил Иван, допивая бутыль самогона, выгнанного соседями. На глазах выступали слёзы, губы предательски дрожали, руки тоже. Живот скрутило от некачественной выпивки, которую он выдудлил в огромном количестве, пытаясь забыться и скоротать время ожидания вызволения Тараса. Ива знал... знал, что он вряд ли выживет, но на удивление, это совершенно не вызывало у него грусти. Это была трагедия. Он — Мой единственный друг. Он — Моя семья. Он — Моя муза. Он — Моё всё. Он — всё что у него было, а теперь, даже его нет. Родителей забрали в колонию ещё в ранней молодости, а брата... его брата, жестоко изнасиловали галицкие уланы, проходившие через село. Они смеялись, говорили с тем мерзким акцентом и... не оставили после себя ничего, кроме крови и боли. Он нашёл его, будучи четырнадцатилетним юношей, когда тот был ещё мальчишкой, младшим на два года. Его задний проход был порван. Скорее всего, они даже не подготовили к этому, сразу засунув грязный член. После, когда он уже порвался, в него засунули второй. Кишка была вывернута, и вся в крови, смешанной его фикалиями. Над ним издевались явно не час, не два, и нет... не четыре. Иван искал его уже трое ночей, и нашёл на поляне возле реки в лесу. Его губы были искусаны. Он кусал себя, пытаясь издавать как можно меньше всхипов, когда его рвали и терзали. Колени были содраны, локти тоже. Бёдра в синяках, шея в глубоких укусах и кроваво бордовых засосах. На лице виднелись засохшие слёзы, голова разбита, а ещё мальчишеский пенис был зверски покромсан. Возможно, они взяли какое-то ржавое железо, и просто медленно издевались. Старший брат не мог его спасти, тот был обречён на смерть. Если бы только они не поругались из-за грязного белья... Братья всегда делили обязанности по дому на двоих, так как жили сами. Иван зарабатывал продавая овощи на базаре, собирая пшено и играя на бандуре, которую приносил местный музыкант. Зимовали они тяжело. Сиротам приходилось тяжело работать, много двигаться зимой, спать вместе под тонкими тканями, только для того, чтобы выжить. Иван учил его читать с четырёх лет, а он, в свою очередь, быстро схватывал подаваемую информацию. Также и с арифметикой, которую он понимал очень хорошо. Ваня учил его сначала прибавлять, потом убавлять, а после уже умножать и делить. В тот день когда он нашёл его на лесной поляне, они должны были начинать новую тему, но, видимо, судьба уже всё решила. Юноша даже не смог его нормально похоронить, так как сильно ослаб за тот месяц. Он лихорадил; морозило, болела голова, горел лоб и, кажется, сама матушка судьба говорила ему: держи Васю рядом. Но он, он перенёс всё на ногах, у парнишки не было времени на слабость. Через что он понёс наказание. Потерял родного брата. В момент, когда он обернул его пыльной мешковиной, которую нашёл спрятанной недалеко от братского трупа, он резко задрожжал и рынул тихо плакать. Поднявшись, парень взял мальчишеское тело на руки, и понёс прямо, куда глаза глядят. Недалеко была река, совсем узенькая. Там росла плакучая ива и обычно было много птиц, но не в тот день. На береге сидел тёмноволосый юноша, который что-то увлечённо рисовал углём на ободранном куске бумаги. Его фигуру мягко очёртывали тени; вокруг медленно, будто в ожидании чего-то стоящего, качались ветви ивы. Услышав чужие шаги, юноша напрягся: мало ли, кто тут ходит. Отложив набросок, он пригнулся и постарался взглянуть, что же там за деревьями. За деревьями же еле как стоял парень его возраста и держал что-то в руках, при этом захлёбываясь слезами. Не дело ведь просто так смотреть? Вдруг помощь нужна. Он неуверенно поднялся, перед этим спрятав свой, видно последний, уголёк и зашагал вперёд, глядя по сторонам. Увидев чужака, Иван, как не странно, кинулся бежать, несколько раз запнувшись и чуть не полетев с братом вниз по грязи. Ошарашенный незнакомец стал как вкопанный, не понимая, что ему делать. Поразмыслив секунду и подметив, что наш Иван явно не в себе, ринулся за ним. — Почему ты убегаешь?! Я не причиню тебе вреда! — пробежав уже приличную часть леса, он всё же догнал свою цель и схватив его за тряпье, названное одеждой, повернул к себе лицом. Безумные юношеские глаза устремились в глубь души чужака. Он резко отскочил. — Извини, я... Тебе нужна помощь? Испуганный Иван сделал шаг назад и, зацепившись о ветку, упал. Бездыханное тело рухнуло вместе с ним, выдавив последние газы в виде хрипа. — Любимый, милый, ты жив! — неясная радость в голосе, сходившая на последнюю надежду в мире безвыходства вырвалась хриплым криком вскочившего парня. Развернув ткань, он увидел то, о чём будет вспоминать ещё долго. Припав к посиневшему телу и попытавшись уловить стук сердца мальчишки, он разрыдался сильнее. Тихо, не слышу, совсем тихо. Увидев такую картину, незнакомец затиснул рот рукой, не в силах отвернуться от истерзанного тела. Он и подумать не мог, что кто-то способен на такое зверство. Переместившись к головушке брата, Иван оголил его живот. На нём виднелись вырезанные слова и только одно слово, криво выцарапанное по-нашему — «кара»... — Зверство!.. Кто его так?! Неужели те?! Ребёнка!.. — на последних словах его голос дрогнул. — Звери! Хуже зверей! Мне жаль, братец, но ему уже... не помочь. Я был ассистентом у местного лекаря и видал таких... Мне очень жаль, — отворачиваясь сказал парень. — ...Ты сказал, что видал таких? — всё ещё прижавшись к холодному телу спросил Иван. — А? Да, с этими их “переселениями”, такие случаи уже не редкость. Мне жаль. Это был твой друг? — он неуверенно ответил и задал встречный вопрос, не зная, что делать в подобных ситуациях. Его внешнее спокойствие и привыкание к трупам можно легко объяснить: подросток с детства околачивался среди разных, как зарубежных, так и местных лекарей, приезжавших на практику. Кто-то его гнал, а кто-то — видел «потенциал» и брал с собой, чтобы тот помогал. — Нет это... брат, — сухая апатия к происходящему продлилась достаточно недолго, новая партия слёз и содроганий уже еле сдерживалась, намереваясь показать всю себя. Иван поднялся при помощи парня, колени болели, но ему было больнее. — Твоего брата нужно похоронить. Он... начинает благовонить, — стало неудобно. У человека горе, а ему благовонит? Бесстыжий негодяй. — Извини, я не... — Ты прав. Мне не стоит задерживать его. Он достаточно настрадался среди людей. Матушка-земля ждёт его у себя, — сказал Ваня с последних сил и заплакал. Незнакомец всё так же стоял, не насмеливаясь подойти и нарушить своеобразное "прощание". — ...У меня нечем копать могилу, — юноша опять присел рядом с братом и взялся перебирать его волосы. — И спалить тоже нечем. Он не заслужил этого. Знаешь, Костя всегда был послушным мальчиком, уважал старших и рвался работать, дабы я один не трудился. — Его звали Костя? — он перебил юношу. — Да... Констанций. Батюшка услышал это имя будучи на юге. — Я помогу тебе с погребением. Возьми тело. Знаю одно место. Лопаты есть, у меня тут спрятаны недалеко. Пошли, давай же, скоро начнёт темнеть. Поднимайся. Давай-с... Пройдя около двух верств, они оказались в самой гуще леса. Вокруг не было ни души; только деревья, лесные жители и, конечно же — юноши. Посреди этого зелёного лабиринта виднелась землянка, была она совсем не маленькой, видно, построена недавно, да и ещё совсем неумело! — Ты тут живёшь? — спросил Иван, пытаясь прокашляться. Похоже, три ночи под голым небом и дождём наконец дали о себе знать. — И да, и нет. Как получится, — чумазый от грязи, пота и пыли парень зашёл внутрь. — Обычно остаюсь у тех, кто кормит, но если надоедаю, приходится возвращаться сюда. Не очень тут мило, правда? Ну, что уж я могу поделать... Где лопаты, твою ж... Извини, у меня, похоже, гости были. Негодники, неужто лопаты вытащили?!.. А, есть. Так вот, бывает остаюсь здесь. Про что я там говорил? — говорил парень, копаясь в собственном хламе. — Лопата есть, — увидев страдальческое лицо своего "спутника", он резко посерьёзнел и осознал своё безучастное поведение. Покраснев от стыда, чужак выдал: Ты извини меня, я, как уже и замечал... работал с лекарями, и не такое видел. Реагирую по-своему, не подумай, что я насмехаюсь, я хочу помочь. — Не стоит, — Иван отвернулся с глупой гримасой и усмехнулся. — Ты… кто бы мог подумать? Явился из ниоткуда, теперь помогаешь копать могилу незнакомому человеку… Почему? Зачем? — Ты прав. Выглядит странно, — он посмотрел на труп, все ещё нелепо свисающий с рук героя. — но я не думаю, что ты бы справился сам. Я парень не робкий, кое в чём разбираюсь. Если вижу, что нужна помощь — помогу. Юноша подошёл к Ване. Взглянув на Костю, он поднял глаза на измученного старшего брата, похлопал его по плечу и тихо сказал: — Пошли, темнеет. И парень повёл его. Шли они через заросли; несколько раз незнакомец что-то спрашивал спутника, видя его состояние и желая развеселить того, но понимая всю абсурдность своего настроения — замолкал. Тот слегка кивал головой, сохраняя слова на потом. Дошедши к нужному месту, они остановились. Пред ними текла всё та же река, что и раньше. Холм был выше; деревьев и кустов стало порядком меньше, зато здесь росли разные цветы, которых, как казалось, не было больше нигде в этом лесу. Поразмыслив, юнец сделал ещё пару шагов вперёд и принялся обозначать границы могилы. Мальчик был ещё совсем коротышкой, так что он уже мысленно знал, как и что у них должно было выйти. Иван бесстрастно смотрел на всю эту картину. Не желая даже думать обо всём на свете. Мне стоит его отпустить. Матушка не хотела бы, чтобы он страдал из-за меня, мне стоит… Слёзы закапали ручьём на грязную мешковину, от судорог стало тяжело дышать. Держа холодное тело, у него самого появились мурашки по всему телу. Услышав тихий стон, наполненный страданиями, копальщик сделал вид, что его тут нет, дабы ещё больше не расстраивать парня. — Я закончил. Тут не глубоко, ты уж извини. Не часто приходится таким заниматься, — он отдышался, вытер пот, который уже успел слиться в одно с пылью и вылез к Ивану. — Ты сможешь сам положить его? Или, может, лучше мне? — парубок нелепо отвернулся, его сальные, тёмно-русые волосы мягко спадали на лицо, делая вид не таким угрюмым от усталости. — Я сам… — постояв в тишине несколько секунд, он хлюпающими от грязи шагами подошёл к выкопанной яме. Милый братик, вот и наши последние минуты вместе. Скоро ты увидишь родителей… Ты ведь скучал за ними. Знаю, я бы никогда не смог тебе их заменить. Слышал, как по ночам ты плакал за матушкой и как днями искал отца. Уложив мальчишку, он и сам вылез. Запачканный болотом, он подошёл к ближайшему цветку, сорвал его, и кинул брату в могилу, в тот же час, незнакомец взялся проговаривать молитву, скрестив руки, он сел на колени перед Ваней и извинился. Тот, явно не услышав тихое извинение, скривился и начал забрасывать яму землей. Понимающий юнец слабо хмыкнул и взялся искать подходящие для креста палки. Покончив с погребением и кривым чтением молитв, юноши в последний раз перекрестились и пошли куда глаза глядят. Почти на утро они вернулись к уже знакомой землянке. Оставив лопаты там, хозяин вскинул плечами и неуверенно обнял юношу Ивана. — Грязные мы, и голодные. Нам бы смыть с себя грязь для начала. Давай же, не стой… идём, — незнакомец повёл его, закинув на него руку, дабы помочь удержаться на ногах. Подойдя к воде, он по очереди начал снимать с себя одежду. Сначала развязал красный, длинный пояс, который был закручен вокруг бедер несколько раз и откинул его подальше; туда же полетели и протёртые в коленях суконного фасона штаны. Рубаху он оставил ещё в землянке: Потом займусь ею, жаль будет испортить. Оставшись нагим, он поспешил укрыться в ещё прохладной от ночи воде. Вокруг просыпались птицы, напевая свои утренние песни, где-то пробегали зайцы, а где-то — ещё спали лесные коты. — Ну, заходишь? — неуверенно проговорил чужак. — Да, иду… — Иван последовал примеру ровестника и принялся освобождать своё тело от ненужных тканей. Зайдя в воду, его пробила дрожь. Холодная. Начав растирать себя, абы согреться, он почувствовал на себе взгляд. Безмятежные очи блукали по его спине, запоминая каждую цапапинку и обозревая любой изгиб. — Тебе интересно что-то узнать? — Я Тарас. А тебя… как именовать? — сказал парниша, подойдя ближе. — Иван. Спасибо, что помог, — герой развернулся к Тарасу лицом и нелепо скривился в улыбке. — Не стоит благодарить, — он прикрыл глаза и пошёл к середине реки; эта часть была шире и глубже той, где они встретились раньше. Тут было больше рыбы, и, кажется, даже виднелись рыбацкие сети. Омывшись, парни вышли из воды. Стекающая по юным телам вода мягко росила молодую траву. — У меня никого не осталось, — подбородок подрагивал, слёзы опять скапливались в уголках глаз. — Я не знаю, куда мне теперь идти. — Я тоже сирота, Иван. Видимо, сама судьба свела нас вчера. Тебе не кажется, что это не просто так? — он посмотрел ему в глаза и робко отвернулся. — Мы могли бы держаться вместе. У меня осталась старшая сестра в соседней губернии. У тебя много вещей? — Нет, мы с братцем жили скромно. Всего помалу. — Раз так, пошли, соберём ваше нажитое. — Куда? — К сестрице. В соседнюю губернию. Мы ведь теперь вместе будем. Верно, Ванюша? — промолвил Тарас и взялся натягивать штаны. — Показывай дорогу. — Какой же ты… решительный парубок, — рассмеялся Иван и, с полными глазами слёз, вышел из реки, попутно зацепившись за подводный камень и чуть не упав.