Games to Play

— Заткнитесь вы оба, — процеживаю сквозь зубы, хотя по-хорошему хочется кричать от ярости. — Вас полдистрикта слышит. Рай бросает на меня полный негодования взгляд, поджимает губы, явно готовый ответить. Но отец кладет тяжелую ладонь на его плечо, и тот затихает, дергает головой и отворачивается. Я продолжаю пересчитывать выручку, параллельно вношу суммы в счетную книгу. Ставлю галочки, что-то вычеркиваю. Тихо, одними губами, проговариваю то, что записываю. — Этого хватит для оплаты следующей поставки, — протягиваю мужу выписку из счетной книги, тот молча кивает. — На дрова и уголь я уже отложила. Надо проверить, что там по маслу. — Мам, это сейчас действительно важно? Всё это масло и дрова, — Рай кривится, сует руки в карманы, стараясь говорить сдержано. Но я легко улавливаю его сарказм. — Положение твоего брата никак не влияет на бизнес, — отвечаю сухо, не отрывая взгляда от цифр. — Бизнеса?? «Положение моего брата»?? — Рай вскипает в секунду, выдергивает руки из карманов и начинает размахивать ими как городской сумасшедший. — Ты вообще себя слышишь? Кого волнует... — Меня! Меня волнует, что ты, идиот, будешь завтра есть на ужин! Еще одно слово в таком тоне, Рай Мелларк, и я тебе обещаю, что ужинать ты не будешь, — я наконец отрываю взгляд от счетной книги и смотрю прямо на среднего сына. — Обойдусь! Обойдусь, понятно? — Рай выскакивает из-за стойки и идет к задней двери, на ходу задевая плечом старшего брата. — Через час объявление оценок, только попробуй не явиться, — говорю ему вслед, хотя вероятнее всего он уже не слышал. Бран, занесший в кухню мешок с мукой и пропустивший всю перепалку, настороженно поглядывает на меня и отца. Я молча возвращаюсь к записям, а муж начинает что-то тихо говорить Брану. Тихо, полушепотом, как будто тресканье огня в печи. Вот как он разговаривает. Мало что в мире раздражает меня сильнее. — Бран, что по маслу? — На неделю должно хватить, — сын стягивает фартук и моет руки. — А вот с сахаром проблемы, будет сложно растянуть до следующей поставки. — Значит сократим количество сладкой выпечки, — тихо (снова этот полушепот!) говорит муж. — Нет, — я захлопываю счетную книгу и убираю ее на место под столом, — Дни игр не время сокращать ассортимент. Продажи всегда растут в это время, особенно со стороны миротворцев. Докупим необходимое количество сахара на рынке. — Это гораздо дороже, чем прямые поставки из Девятого, — Бран хмурится, — Думаешь, сумеем отбить разницу? — Да, — отвечаю коротко, даже не взглянув на мужа. — Иди приведи себя в порядок, скоро эфир. Бран кивает и уходит с кухни. Я продолжаю наводить порядок, чувствуя пристальный взгляд в спину. Тяжелый, недовольный. Как и всегда. — Мое мнение ты не учитываешь, так? Я вздыхаю, театрально закатываю глаза. — Сокращение сладкой выпечки невыгодно. Мы пробовали эту тактику четыре года назад, в итоге просидели на воде и хлебных корках два месяца. Если ты не учишься на своих ошибках, то какой смысл спрашивать твое мнение. — Решение принимаю я, — тихо (конечно же тихо!), но твердо говорит муж. — Ну так реши, что нужно купить два мешка сахара на рынке. Могу сделать вид, что это ты придумал. Бран подыграет, не сомневайся. Я вижу, как сильно он сжал челюсть. Отблески огня из печей играют в его светло-голубых глазах, не предвещая ничего хорошего. Я продолжаю смотреть ему прямо в глаза. Иногда я спрашиваю сама себя, как я здесь оказалась? На этой жаркой кухне с вечно запотевшими стеклами, бетонным полом и раскаленными кирпичами печей? Здесь, в этом доме, с его тихим шепотом и запахом орехов и корицы, с его обманчивым теплом и пробирающей холодностью? Что здесь делаю я, Я, которая терпеть не может клетки и тиски, которой чуждо лицемерие и пустая болтовня, как я оказалась за прилавком, где вынуждена улыбаться и вести любезные беседы с людьми, которым хочу плюнуть в лицо? Кто этот человек с потухшим взглядом и сжатыми губами, и куда он спрятал того самого, что держал меня в своих крепких объятьях и покрывал мою грудь грубыми поцелуями и шептал слова, вспоминая которые, я чувствую жар посильнее всех этих печей? Наверное он увидел что-то в моем взгляде и отшатнулся, потирая шею широкой ладонью. — Ты права. Сделаем, как ты сказала, — он уходит с кухни, больше ни разу не взглянув на меня. Я права. Я знаю, что я права. Я делаю как должна, как правильно, как нужно. Почему же каждый раз они заставляют меня чувствовать, что это моя вина? Что все это — моя вина? * * * Эфир начался пять минут назад, Рая до сих пор нет. Я скрестила руки на груди и впилась ногтями в плечи. Заливистый смех ведущих вызывает у меня приступы тошноты. — Он наверное у Картрайтов, — вкрадчиво произносит Бран, сидящий на полу у дивана, и бросает на меня немного взволнованный взгляд. — Потому что ставить под удар не только себя и свою семью, но и семью друзей - это очень умное решение, — говорю сквозь зубы, не отрывая взгляда от экрана. Начинается объявление оценок. — Если миротворцы начнут обход и не увидят твоего брата на месте, нам всем грозит наказание. Как всегда думает только о себе. Бран хмурится и отворачивается. Я вижу, что он расстроен моими словами. Впрочем, это не новость. — Не вздумай сказать ему что-то подобное, — муж садится рядом со мной, но говорит еще тише обычного, чтобы Бран не услышал. — Он винит себя, что не вызвался вместо Пита. — Очень удобно прикрываться сожалениями и чувством вины, когда ведешь себя как идиот, — перехватываю жесткий взгляд мужа и хмыкаю. Не всем дано волшебное умение подтирать сопли и ободряюще похлопывать по спине. Какой в этом смысл? Что изменится? — Почему ты просто не можешь быть мягче? — вопрос, сорвавшийся с губ мужа, кажется, застает врасплох даже его самого. Я невольно приоткрываю губы в удивлении, а Бран, чуть отодвинувшись от нас с отцом, усиленно делает вид, что ничего не слышит. Мне кажется, я могла бы задохнуться от возмущения. От ярости. От чувства несправедливости. На языке крутятся десятки ответов, от ироничных до обвиняющих, от высмеивающих до полных горечи. Но это длится всего пару секунд — пару мгновений, которые я позволяю себе быть уязвимой и смотреть на него с невысказанным вопросом — а потом просто кривлю губы и поворачиваюсь обратно к телевизору, где объявляют оценки трибутам четвертого дистрикта. Все оставшееся время эфира мы молчим. Забавно, как дикторы даже не называют имен. Просто фото трибута и оценка. Всем плевать, как их зовут. «Тот огромный из Второго», «рыжая из Пятого», «малышка из Одиннадцатого». Не более того. Стараюсь не думать, как будут звать моего сына. Кем он станет для всего Панема вместо «Пита Мелларка». Когда на экране высвечивается фото Пита — синие глаза и светлые кудри — муж мягко берет мою ладонь в свою. Я как будто наяву ощущаю прикосновение его прохладных губ на моей щеке, когда он поднялся с кухни посмотреть на едва родившегося Пита. Я помню тот день как будто он был вчера. Четырнадцать часов родов. Вкус крови во рту от того, как сильно я кусала щеку. Соленый пот, дрожащие руки. «Привет, мальчик мой». И все это, чтобы теперь Капитолий мог оценить моего сына по двенадцатибальной шкале. Цифра восемь высвечивается на экране и муж шумно выдыхает. Бран бормочет что-то вроде «неплохо». Я не знаю, что чувствую. — Хорошо, хорошо, — муж шепчет куда-то в пустоту, бездумно треплет старшего сына за плечо. — Он молодец. — Молодец, — вторит Бран, позволяя себе улыбку. На экране появляется фото девчонки. Отмытая и хорошо накормленная, выглядит отстраненной, но решительной. Она мне не нравится. — Одиннадцать! — Бран не сдерживает удивленного вскрика. — Это больше всех в этом году! — Ну и чему ты радуешься? Прикончит твоего брата и не заметит, — я поднимаюсь с дивана и выключаю телевизор, раздраженно разглаживаю юбку. — Впрочем, это и так было ожидаемо. — Мам, прекрати, — Бран злится, и я могла бы продолжить, но замолкаю и только киваю, соглашаясь. — Пит молодец. Восемь — это хорошая оценка. Давайте порадуемся хоть немного. Чему? Чему радоваться? Я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Но замечаю искру надежды в глазах сына и не позволяю себе отнять у него этот момент. Устало сажусь на диван, сама не замечая, как возвращаю ладонь в руку мужа. Он тут же с готовностью сжимает мои пальцы. Дверь распахивается, и Рай вваливается в комнату, взлохмаченный и напуганный. С той же самой искрой надежды в глазах. Ищет ее и в наших взглядах. Я опускаю голову, чтобы он не расстроился. — Он поборется, поборется, — не то вопрос, не то заверение. — Они еще увидят, они увидят чего он стоит! Рай садится на пол перед диваном и обнимает брата. Отец гладит их по спине, мягко, ласково. Бран что-то говорит брату на ухо, и они оба начинают странно посмеиваться, как будто замышляя какую-то шалость. Рай откидывает голову назад и кладет ее на мои колени. Смотрит на меня пристально. «Прости,» — шепчет одними губами. «И ты меня прости,» — отвечаю взглядом. Мы хорошо поднаторели в таких извинениях за все эти годы. Мы знаем, что нам просто нужно время, чтобы остыть. Я возвращаю взгляд на потухший экран. Вспоминаю фото сына. Красивый. С легкой улыбкой на губах. Как будто только вытащил из духовки противень с идеально поднявшимися булочками. Чего ему стоила эта улыбка? Мне ли не знать, как часто он улыбался, не чувствуя и капли радости? Не я ли его этому научила? Я не успела остыть, когда они забрали его у меня. Увели, усадили в машину, увезли на станцию. Искал ли он меня в той толпе на перроне? Знал ли, ждал ли мое безмолвное «прости»? Хотел ли прочитать его в моих глазах, прежде чем его навсегда (навсегда?!) отняли у нас? Я думаю о его восьмерке. Все еще не знаю, что чувствую. Я согласна и не согласна одновременно. И все же где-то внутри меня ревет дикий зверь, что в агонии давал жизнь этому мальчику. Кто они такие, кто они такие, чтобы оценивать его? Какое право они имеют? Пусть вернут ему имя. Пусть вернут! Пит Мелларк. Его зовут Пит Мелларк. Я так отчаянно хочу, чтобы все они — весь Панем — запомнили имя моего мальчика.