Магияленький принц

      Арсений морщит кнопочный нос, глядя на тёплое июльское солнце, стоящее прямо посередине неба. Полдень.       Его плечи обнажены — когда-то давно он предпочитал закрывать свою кожу, чтобы на теле не появлялись новые родинки и родимые пятна — и россыпь веснушек, словно шоколадная крошка в йогурте, сразу же бросается в глаза. Арсений откидывает голову назад, подставляя лицо солнцу, и счастливо улыбается. Ему тут хорошо и спокойно: стихия мирно спит, пригревшись. Кажется, его отдых ничто испортить не может.       Резко становится холодно. Арсений улыбаться перестаёт, голубые глаза распахивает испуганно, глядя на образовавшуюся за спиной тень, мешающую солнечному свету попасть в пункт назначения.       Над ним возвышался Антон. Попов смотрит на длинные худые ноги и бёдра, обтянутые промокшей тканью ярко-оранжевых плавательных шорт, на очаровательный выпирающий живот с едва заметной дорожкой тёмных волос около и на пупке и думает о том, что, наверное, он ухватил самого лучшего мужчину.       — Ты чего тут делаешь? — спрашивает Антон, наклоняясь к Арсению. Тот ноги в горячий песок окунает полностью и плечи сжимает, лишь бы согреться.       — Загораю, — Попов тянет Шаста за руку, и последний плюхается рядом на полотенце, оставляя мокрые брызги.       Арсений руку тянет в копну русых кудрявых волос и мягко надавливает, делая своеобразный массаж головы. Антон чуть ли не мурчит от удовольствия — Попов знает, в каких местах его коснуться, чтобы было приятно. Шастун щурится на солнце, и Арсений едва ли успевает подавить желание поцеловать его в щёку.       — Искупаешься? — спрашивает Антон, впрочем, целуя желающего самостоятельно, мягко скользя языком по расслабленным арсеньевским губам. Попов прикрывает глаза, и длинные тёмные ресницы наверняка отбрасывают тень — Шаст любуется им, касаясь чуть загорелой кожи.       — Не хочу, — лениво отвечает он спустя несколько минут молчания.       — Арс, — зовёт Антон, и парень приоткрывает один глаз, — скажи честно, что ты тут делаешь?       Арсений приподнимается, внимательно следя за выражением лица мужчины. Антон выглядит озадаченным.       — В смысле? — отзывается он наконец. — Лежу вот, загораю.       — Тебя здесь не должно быть, — Шастун садится, заглядывая в голубые глаза своими травянисто-зелёными с едва заметными крапинками коричневого. — Арс, вспомни, где ты.       Темнота вылезает издали, заполоняя голубое небо, и страх стремительно ползёт по обнажённой спине вместе с мурашками.       — Нет! — вопит Попов, наблюдая за тем, как воду полностью заполоняет чернота.       Июльское солнце становится чёрным, и арсеньевский мир погружается в темноту.       — Арсений, ты должен убежать! — кричит истошно голос откуда-то издали, и Попов испуганно прижимает руки к ушам.

***

      — Двигаемся на запад, окружая общежитие со всех сторон в кольцо, — ректор ведёт пальцем по увеличенной карте территории заброшенного здания. — Учтите, что сверху тоже нужно следить. Этим займутся драконники. Преступники — воздушники, поэтому могут покинуть общагу с помощью их стихий. Будьте аккуратны. Я буду в первой группе, которая заходит в здание первая. Всем все понятно?       Вокруг послышались недружные возгласы. Поняли.       Антон трёт лицо ладонью, прикрывая на мгновение глаза. Тревога засела, кажется, на подкорке. Дурное предчувствие сковывает, хватая за горло и затрудняя дыхание.       — И ещё, — говорит он, едва справившись с дрожащим голосом, — нам нужен лекарь — это во-первых. Во-вторых, если вашей жизни будет угрожать кто-то из преступников… стреляйте. У нас нет цели сохранения жизни убийцы и сообщника. Пятиминутный перерыв и в бой, коллеги.       Ректор поднимается, чуть ли не выбегая из кабинета. Холодный воздух бьёт в лицо, и глаза начинают слезиться. На улице темно и прохладно: несмотря на то, что совсем скоро в свои права вступит апрель, погода не хотела приходить в себя. Он выдыхает пар изо рта и тянет руки к карманам штанов в попытках нашарить пачку табака.       Сигареты в этом мире были дорогими, но очень действенными. Всё дело в том, что никотиновые палочки зачарованы магией земли и ментала. Благодаря этому сигареты действительно хорошо избавляют использующее их существо от стресса. Однако не всем они подходят — кто-то магию не переносит, как, например, дети и орки, и тогда попытки курения оканчивались сильнейшей аллергией или даже летальным исходом.       Антон сигареты переносил хорошо. Не зря же он был сильнейшим магом в этом городе, причём достаточно молодым, хоть и возраст в этом мире — понятие растяжимое. Он жадно затягивается сигаретным дымом, прикрывая глаза. Сейчас вместе с углекислым газом выйдет и бесконечная усталость вкупе со страхом. Шастун ощущает чьё-то присутствие ровно в тот момент, когда вновь тянется к никотиновой палочке в попытке затянуться. Ректор разворачивается, сталкиваясь лицом к лицу с Волей.       — Антон, — зовёт его Павел Алексеевич, протягивая руки вперед, — я знаю, что ты будешь недоволен, но… я пообщался с Арсением.       — Что? — глупо переспрашивает Шастун, давясь воздухом. Сигарета стремительно тлеет в пальцах, и мужчина резко затягивается в последний раз, следом выкидывая палочку вниз.       — Он жив, но его магию высасывают. Честно? Выглядит просто ужасно: бледный весь, как полотно, глаза сухие и воспаленные — ревел, что ли? Тощий, щёки впали, бровь рассечена, а над глазом фингал. Тут даже с котом после драки не сравнишь. Из хорошего: Арсений действительно в заброшенном общежитии, и преступников только двое.       — Нам нужно торопиться, — практически рычит Шастун, сжимая пряди волос. — Спасибо, Паш, и… прости. Сам понимаешь, я на нервах.       Антон извиняться не любил. Он ошибки осознавал практически моментально — не зря ректор главного училища в этом городе — и чувствовал себя мерзко; а тут ещё и краснеть-бледнеть от смущения и отвращения к ситуации приходилось. Но она, ситуация, требовала извинений, тем более Павел Алексеевич был слишком хорошим магом и преподавателем, чтобы забить и забыть.       Паша кивает головой, принимая извинения. Шастун выдыхает более расслабленно и уходит на базу, чтобы собрать оставшуюся часть коллектива.       Кто-то уже выехал и даже вылетел. Большая часть драконников покинула территорию Магического Училища, чтобы совсем скоро окружить общежитие, где держали студента. Экипажи с конями также выехали — добираться приходилось через разбитые дороги, тратя колоссальное количество времени — и выбрали удачные для слежки позиции.       В одном из экипажей поехал и Шастун.       Он мог бы использовать собственные стихии — если быть конкретнее, то магию воздуха высокого уровня — и отправиться в путь по небу, но здравый смысл сказал (сказал и Воля, увидевший измученного Арсения), что способности могут понадобиться чуть позже.       Антон Андреевич ехал по разбитой дороге и все ногти изгрыз; разводить панику среди желающих помочь — ровно так же, как и показывать свои чувства, — не хотелось, поэтому ректор просто молча сжирал себя изнутри.       Здание заброшенного общежития оставалось таким, каким и было в памяти. Немного жутковатое и практически полностью сгоревшее — запах копоти всё ещё стоит повсюду, хотя прошло около десяти лет.       Обычно всё выветривается быстро, но не стоит забывать о том, что тогда произошёл конфликт двух магических сил и всплеск; Антон был свидетелем того происшествия — всё произошло накануне вступления в должность ректора — и после начал экстренно строить новое здание общежития (более удобное и комфортное, надо сказать; наконец-то студенты перестали спать друг на друге) на собственные деньги.       Ректор выпрыгивает из экипажа, максимально тихо выбирая укрытие. Он всё-таки использует свои способности воздушника, чтобы не ходить по подтаявшему в каких-то местах снегу. Магией прёт за версту, и Антон понимает, почему Щербаков выбрал именно это место: удобно, на глазах у всех, но при этом совершенно незаметно, ведь магическая активность всегда повышена.       — Заходим через главный вход, — рапортует Шастун, поправляя набедренную кобуру. Он парит в воздухе примерно в пяти сантиметрах от земли и при большом желании сможет взлететь вверх, оставляя после себя только магическую пыль.       Вокруг ректора собираются маги-некроманты, анимаги-оборотни и полиция. Проходит пара секунд, прежде чем они стремительно врываются в помещение бывшего общежития.       На входе никого нет. Более того, в коридорах просто-напросто висят дубленки на крючках, — одна из них пахнет Арсом и его магией — а о каких-то ловушках даже не задумывались. Выходит, что преступников действительно двое.       Как их до сих пор не нашли — вопрос открытый и очень интересный. Но Шастун тут же отвечает на него самостоятельно: магия. Возможно, что нечистые силы помогали; даже тот самый Матвиенко — чертила удивительная — может играть за две команды, невзирая на свои принципы.       Их команда разделяется по коридорам, методично исследуя их. Казалось, что Щербаков и Сабуров вообще ничего не боялись (наверное, так оно и было): некоторые личные вещи лежали на деревянных стульях и скамьях, и Шастун забирает себе чей-то дневник, обещая самому себе прочитать попозже.       В какой-то момент их разделившаяся поисковая команда снова сталкивается в коридоре. Антон наблюдает за стремительно изменившимися взглядами, и сам на секунду ловит сильнейшую панику.       — Всё посмотрели? — будто бы не своим голосом спрашивает ректор, и замечает сожалеющие взгляды в свою сторону. Вот дерьмо.       — Всё, Антон Андреевич, — тон у отца Булаткина настолько извиняющийся, что хочется блевануть. — Мы… сделали всё, что было в наших силах. Мне жаль.       У Шастуна, кажется, вся планета перед глазами взрывается на мелкие куски и пронзает сердце насквозь. Мир плывёт, и ректор с трудом возвращается к привычному состоянию.       Как это — «всё, что было в наших силах»? Неужели это конец? Неужели Арсения он больше не увидит, так и не признавшись в своих чувствах? Неужели этот очаровательный студент не увидит больше этого мира, не поговорит с больной матерью о погоде, не улыбнётся своей улыбкой друзьям?       Неужели Арсений умер?       И Шастун даже тела не найдёт, не сможет попрощаться, потому что Попов будто бы сквозь землю провалился. Будто бы… сквозь землю?       — Сквозь землю, — шепчет ректор растерянно.       — Что?       — Надо копать землю вокруг территории. Арсений там, в подвале.       Антон что-то помнил про древние — на случай войны — катакомбы, находящиеся как раз достаточно глубоко под землёй и едва ли связанные с общежитием. Наверняка после пожара единственный проход изнутри был завален, а это значит, что Щербаков прячет Арсения где-то там.

***

      Арсений действительно находится там, в катакомбах. Спустя несколько часов бесполезных раскопок спасательная группа находит проход и ликвидирует вышедшего на громкие звуки — пусть те пытались заглушить с помощью магии воздуха — Нурлана. Антон открывает незапертую даже дверь в помещение, где держат Попова, и чуть не валится навзничь.       Арсений — Арсений ли? — полулежит в бессознательном состоянии. Его лицо белое, как полотно, и бурая запёкшаяся кровь выделяется ярким пятном. Кожа стала тонкой и буквально обтягивала череп студента. Губы иссохли и побледнели, а некогда красивые длинные ресницы отбрасывали ужасающие тени на впалые щёки.       Антон подбегает ближе, тут же замечая ожоги на худых запястьях. Вот чёрт. Стул-то был не обычным, а специальным: из дорогущего иридия, который найти практически невозможно (Щербаков однозначно пользовался своими полномочиями). Металл отравлял бедного студента, высасывая его магию и жизненные силы, оставляя после этого лишь пугающую пустоту.       Шастун плавит металлические наручники с помощью огня, освобождая пострадавшие конечности от стула для пыток. Арсений безвольно скатывается дальше, вниз, и Антон Андреевич едва ли успевает подхватить ещё более исхудавшее тело в воздухе.       Попов оказывается у него на руках. Его тело — лёгкое, как пушинка; ректор помнил, что Арс во время болезни и того был тяжелее — лежит куклой. Антон бездумно прижимает студента к себе, и глаза его наполняются слезами.       — Арс, Арс, — шепчет Шастун, целуя студента в кровавую макушку. Ректор осыпает Попова беспокойными поцелуями. — Арсенька, Арсюш, родной, прости меня, пожалуйста. Прости-прости, — Антон прижимает его к себе ещё ближе, и крупная слезинка падает на белоснежную кожу, — теперь всё точно будет хорошо. Точно-точно, я же тебя нашёл, слышишь? Слышишь?       Арсений не отзывается.       Антон трясёт студента в попытках разбудить. Нет, этого не может быть!       — Арсений, проснись! — голос срывается, когда ректор не слышит сердцебиения или дыхания. — Арс, родной… ну же? Где же твое сердечко, родненький? Арсений!       Арсений молчит.       — Арсений! — оглушительно громко кричит Шастун. Студент безвольной куклой лежит на его руках. Слёзы стремительно капают на лицо, и Антон вновь осыпает Арса бесконечными поцелуями.       — Помогите ему, пожалуйста, — как будто бы из-под толщи воды говорит кто-то, и тело Попова исчезает из рук ректора.       — Нет! — Шастун тянет ладони, хватаясь за Арсову рубашку. Ткань выскользает из рук, и Антон истошно вопит от страха потери. — Арс! Он не может умереть, сделай что-нибудь, сделай!       Антон Андреевич — ректор Магического Училища, почётный и уважаемый человек в городе — падает на грязный пол в горьких слезах и истерике. Самый сильный маг в этом городе оказывается сломлен из-за потери любимого.

***

      Арсений плывёт по реке. Вода здесь солёная, будто бы морская, и Попов вспоминает детство, когда он и родители отправились в путешествие. Это было совсем давно, а Арсюша был совсем маленький, — едва доставал до стола головой — и он вообще не должен был помнить белоснежный пляж и лазурную воду.       Тогда ещё его способности не проявились, и родители отчего-то надеялись, что сын станет воздушником и водником. Арсений их разочаровал, когда случайно проник в голову к отцу, а после сжёг к чертовой матери квартиру. Он мог утопить случайно котёнка, но способности решили лишить его дома и — чего греха таить — уважения и поддержки семьи.       Картинка перед глазами проясняется. Попов действительно там, на море, где песок белый-белый, а морская вода пенится барашками у берега. Он окунает босые ступни в теплоту и тут же проваливается в песок на полноги. Вокруг тихо — только волны разбиваются где-то вдалеке о скалы. Ветер в ушах не свистит, а песок не шуршит под ногами. Даже вода кажется очень спокойной и тихой.       Арсений отчего-то спокойствия не чувствует. Его сердце то и дело беспокойно заходится в грудной клетке, причиняя ощутимое неудобство вместе с болью. Он сжимает кулаки покрепче, выходя из морской пены, и тут же замечает кровь, стекающую с брови. Попов проводит рукой по коже; на пальцах остаётся что-то красное — очевидно, что не краска.       Попов оборачивается, видя Димку. Тот выглядел, как тогда, — в смысле, в последний день перед смертью — в своих очках в серой прямоугольной оправе и в тёмных шмотках. В Училище был определенный дресс-код, но многие на него забивали; Позов был не таким — он правила почему-то уважал и соблюдал их.       — А ты чего здесь делаешь? — удивлённо спрашивает Дима, протирая глаза.       — Я спросить хотел то же самое, — хрипит Арсений и откашливается в попытках поменять тон. — Я просто… м-м-м… путешествую?       — По тому свету, что ли? — хмурится Позов, а Попов открывает рот в растерянности.       — Что?       — Что? Не говори мне, что ты не знал об этом.       Арсений не знал. Он хмурится в ответ.       — Вот же говнище, — Позов трёт руки, и Попов механически повторяет движение. — Но у тебя кровь течет…       — И что с того? — спрашивает Арс.       — Мертвецы бескровные.       — А я?       — А ты не мертвец, получается, — приходит к логическому выводу Димка. — В таком случае тебя здесь быть не должно.       — А ты… давно здесь? — аккуратно спрашивает он.       — Честно? Только что пришел. Будто меня что-то тянуло. Теперь понимаю. Арсюх, возвращайся обратно. Ты должен жить.       Попов отшатывается в ужасе. Почему они все твердят о том, что Арсений живой? Он буквально путешествует по пустоте без возможности выбраться. Арсению толчок нужен — потому что темнота не отпускает, хватает его запястья мрачными холодными руками и тянет к себе.       — И как же мне вернуться, если я не могу? Я не помню, где я был. Кажется, что я всю жизнь тут нахожусь. Димка, подскажи, а?       — Тебе должен помочь проводник. Но я — не проводник, помочь ничем не смогу, как бы мне ни хотелось.       — А кто проводник?       — Он сам тебя найдёт. Наверное, ты заблудился. Иди уже, Арс, тебе пора.       И мир снова крутится. Тёмные пятна проникают отовсюду, как чума, и Попов прикрывает глаза, чтобы не видеть, как всё растворяется в черноте.       А когда он распахивает голубые глаза, то видит перед собой отца. Арсений узнает его не сразу — прошло очень много лет с момента убийства когда-то родного и близкого человека. Мужчина перед ним криво улыбается, обнажая чуть кривой ряд зубов с щербинкой. Арсений не может улыбнуться в ответ, хоть и пытается. В отцовских серых глазах не плещется паника или отчаяние — лишь умиротворение и спокойствие.       — Не думал, что мы когда-либо встретимся, — признаётся мужчина, скользя оценивающим взглядом по собственному сыну (Арс чувствует себя прескверно). — Да, потрепала тебя жизнь…       — Знаешь, отец, — Попов качает головой разочарованно, — не того я ждал услышать от тебя.       — Издержки профессии. Что с тобой произошло?       — Я… не помню.       — Ты не должен быть здесь, — невпопад отвечает отец.       — Поверь мне, я слышу про это в третий раз.       — Верю, — растерянно отзывается мужчина, подходя ближе и касаясь разбитой брови. Арсений шикает от боли. — Я не буду вести тебя в мир иной, сын.       — Ты проводник? — удивлённо спрашивает брюнет.       — Дослужился за практически два десятка лет. Знаешь ли, там делать нечего. И тебе ещё рано. Я знаю, что тебе окажут помощь. Дай мне свою руку.       Арсений руку не протягивает, потому что видит на горизонте подбирающуюся темноту. Тени вылезают из углов, заполоняя пространство.       — Арсень, быстрее! — подгоняет отец. — Я помогу тебе вернуться. Ты должен жить! Арсений!       Попов — старый уже, с проседью в висках — тянет руку, в последний момент хватая сына. У Арса будто бы воздух в груди спирает, и он оказывается совсем без кислорода. Тени вокруг душат, хватая за шею, сдавливают нежную кожу, наверняка оставляя тёмные и красные пятна. Не следы страсти — следы боли и насилия. Парень задыхается, но руку не отпускает: во многом из-за того, что отец крепкой хваткой держит ладонь.       Они на перепутье, — между добром и злом, между жизнью и смертью, между счастьем и горем — и этот путь стоит пройти достойно, выдержав все испытания.       Арсению кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Мерзкие холодные щупальца тянут его на тот свет, и от этого хочется пронзительно кричать.       У Арсения вся жизнь перед глазами проносится: счастливое и беззаботное детство, юность, случайный поджог квартиры, смерть отца на его глазах, бесконечные пропуски занятий в школе, постоянные посиделки в лавке у Боярского, болезнь матери и бессонные ночи в трактире в компании эльфийки Оксаны, постоянно покидающей своё рабочее место, а после — будто бы водоворотом — закрутились картинки-воспоминания со смертью Позова, допросами и ночами с Антоном, безумными кошмарами и видениями, похищение и длинный монолог Нурлана. Осознание влюблённости, — любви даже, — которое не становится радостным событием. Ведь Арсений, как всегда, слишком поздно всё понял.       Арсений вспоминает всё.       Его голубые глаза распахиваются именно в тот момент, когда яркая вспышка пронзает мир насквозь. На секунду он слепнет, а когда всё проясняется… рядом оказывается Антон, держащий его руку у щеки.

***

      Арсений тихо, но жалобно хнычет, глядя на Антона исподлобья. Шастун кидает разъярённые взгляды — буквально молнии стреляют — и молчит с укором.       — Идея — говно, — качает головой мужчина. Попов хмурится ещё больше. — Арс, мы же с тобой, по-моему, решили.       Мужчина — не парень уже, совсем взрослый — откидывается на спинку дивана, подгибая под себя ноги. Ляжки растекаются по мягкой ткани, и Арсений ловит себя на мысли, что он начал выглядеть здоровым. Штаны перестали висеть на нем, как на вешалке, а размер одежды медленно, но верно увеличивался до пристойного. Реабилитация после того случая была долгой и тяжёлой; лишь спустя два года Попов начал возвращаться к привычному состоянию.       Арсений вздыхает чересчур громко, чересчур грустно, и Антон уже не бросает метающие молнии взгляды — те сменились на смущённо-извиняющиеся. Не стоило быть таким категоричным.       — Дай я тебя поцелую, — Шастун сдаётся спустя пять секунд после арсеньевского вздоха. Он подходит ближе к дивану и заваливается на Арса сверху, обхватывая руками запястья. Тот сразу же млеет и перестаёт хмуриться — Антон знает, что делать, и от осознания становится хорошо.       Арсений сам тянется за поцелуем: умело обхватывает верхнюю Антонову губу, слегка всасывая, и проводит языком по кромке небольших зубов. Шастун стонет прямо в открытый рот; в животе у Попова стремительно теплеет. Они всё-таки сталкиваются языками — Арс хватает Шастов, причмокивая.       — Ладно, идея говно, — соглашается Арсений, когда Антон спускается к его бледной шее.       — Вот так и надо, — Шастун трогает руками арсеньевские бока, мнёт мягкую ткань футболки, пробегаясь тонкими пальцами по рёбрам, будто играя на пианино.       Антон мягко чмокает Арса в шею, выбивая тихий всхлип-полустон, а потом легонько прикусывает нежную кожу, не оставляя лишних следов. Незачем — они и так знают, что принадлежат друг другу, и это аксиома — простая истина, доказанная временем. Попов зарывается пальцами в русые кудри, массирует кожу головы круговыми движениями, и Шаст урчит, как кот или дракон. Арсов фамильяр — подарок от ректора на двадцать третий день рождения — тоже тарахтит, как механизм в навороченной магической печке.       Антон спускается ниже, задирает футболку вверх и влажно лижет Арсову грудь — тот ноги призывно раздвигает, обхватывая талию любимого мага, упираясь пятками в спину. Попов чуть ли не падает с дивана от переполняющих его чувств: он ёрзает, скулит, просит — нет, умоляет! — быть быстрее.       Так уж вышло, что в постели у них никто не доминировал; отношения были построены на взаимовыручке, доверии и уступках, и именно по этой причине указывать, что делать (пусть и в сексе), не получалось. Антон с лёгкостью мог поменяться, ровно так же, как и Арс.       Попов вскрикивает, когда Шастун наконец-таки доходит до мягкого живота: именно там находилась его эрогенная зона. Антон прикусывает кожу, сразу же мокро целуя, лижет, кайфуя от стонов любимого мужчины. Кудрявый маг вновь поднимается наверх, но лишь для того, чтобы обхватить лицо Арсения пальцами и глубоко поцеловать, столкнувшись языками.       В штанах, кажется, звенит. Ещё чуть-чуть, и яйца превратятся в бубенцы, — если не уже. Арсений, наконец, выпускает антоновские кудри из пальцев и тянется к собственной ширинке. Шастун одёргивает чужие руки от штанов, влажно дышит около паха, и Попов срывается на крик от ощущений.       Антон расстёгивает чужие штаны — и собственные тоже, потому что терпеть невозможно — и замечает мокрое пятно на ткани трусов.       — Хороший мальчик, — шепчет Шастун, и Арсений дергается на месте, крепко удерживаемый руками ректора.       — Прошу тебя, родной, — скулит он, дрожа всем телом. — Сними их. Пожалуйста-а-а…       Антон повинуется, стягивая ткань трусов. Чувствительные Арсовы бедра покрываются мурашками, и Шастун вылизывает их. Попов плавится, как мороженое в жаркий летний день, вместе с ним плавится и член, стоящий колом. Малиновая головка блестит от смазки, и Шастун чмокает её совсем невинно, тут же слыша скулёж сверху. Арсений умел быть громким, когда хотел.       Арсений хочет.       Антон дёргается, и влажный от смазки член проходится ему по щеке. Иногда ему нравилось ощущение грязи — совсем чуть-чуть. Он спускается по стволу вниз, целуя выступающие венки. У Арса член обыкновенный, ничем не примечательный, может, чуть больше среднестатистического (но все маги славились своими размерами), но для Шаста это — что-то за гранью фантастики. Антон размашистыми движениями лижет яйца, массирует пальцами мошонку, гладит бедра, легко щипая. В ушах шумит кровь, и громко стучит сердце; все остальные звуки, кроме арсеньевских стонов, уходят на задний план.       Ректор обхватывает кольцом Арсов член и медленно надрачивает, размазывая смазку и слюни по увитому венками стволу. Попов не скулит уже — кричит во весь голос, подмахивает бёдрами, прося большего.       Антон умело берёт член в рот, втягивает щёки, создавая вакуум, кайфует от каждого своего движения и стона-крика любимого мага. Он берёт чуть глубже, не давясь, — рвотный рефлекс давным-давно исчез в ебенях — и постепенно увеличивает амплитуду. Арсению наверняка хорошо, Шастуну тоже хорошо, вот только шастовскому члену плохо, потому что тот остался без внимания. Антон сдергивает, наконец, собственные штаны вместе с бельём, оставляя их на уровне лодыжек, и свой член, что чуть больше, чем Арсов, обхватывает кольцом, дроча в привычном темпе.       — Антон, — зовёт беспокойно Попов, и Шастун пытается сконцентрироваться на плывущем перед собой лице любимого. — Шаст, я сейчас…       Ректор ускоряется: сосёт активнее, громко причмокивая, быстрее водит по собственному члену, трогает головку пальцем, и умудряется стонать в унисон с Арсением. Попов кончает первым, брызгая спермой, пачкает Антону щёку и попадает на губы — спасибо, что не в очаровательные зелёные глаза. Шастун кончает с отрывом в минуту, пошло выгибаясь в спине. Сперма оказывается на диване, и стоило бы подумать про уборку, но мужчинам, нежащимся после любви, не до этого.       — Ша-а-аст? — хрипло спрашивает Арсений, лёжа на груди у Антона.       — А?       — А я видел это, кстати, — Попов игриво улыбается, и Шастун улыбается тоже. — Правда ты потом трахнул меня хорошенько… на столе. Мне понравилось. По крайней мере, в видении это выглядело очень горячо.       — Обязательно попробуем, — Антон хихикает. Арсений после секса или дрочки всегда очень много говорил.       — Антон?       — Да?       — А я тебя люблю, ты знаешь?       — Знаю, Арс, знаю. И я тебя люблю.