Двадцать пятый кадр

In every dream home a heartache

And every step I take

Takes me further from heaven

В метро шумно. Разнообразие голосов и гудение появляются сразу, ещё до картинки — это особый вид монтажа. Вначале гул раскатистой волной врывается в голову, а затем двери вагона раскрываются окончательно, и взгляд выхватывает снаружи то одну пару глаз, то другую: будущие пассажиры толпятся на краю платформы, и каждый готовится первым занять сидячее место. Вагоны выплёвывают на перрон пассажиров, словно рана брызгает кровью. Помятая толпа дружно следует указателям — спешит из-под каменной арки в широкий зал, а оттуда затекает на эскалаторы, которые вывезут их из-под земли. На уставших лицах отражаются неоновые всполохи настенных реклам. Люди движутся вверх, а свет на их лицах ползёт вниз. Рэй отделяется от толпы, но никому нет дела. Он быстрым шагом пересекает зал, чтобы нырнуть под арку с другой стороны — наверх он пока не торопится. Его никто не замечает. За ним никто не идёт. Он теряется в мешанине студентов и работяг, не отследить, и объектив не вытягивает контрастность толпы при таком тусклом свете. Качество ухудшается. По экрану идёт зерно. Механический голос напоминает следить за дырой между платформой и поездом: красные двери вагона смыкаются, и поезд покидает перрон. Станция Бейкер-стрит живёт по своему расписанию. Завсегдатаи не приходят заранее, в указанное время поездов не бывает, однако перрон не пустует: вместе с Рэем на платформу шагает офисный клерк с чемоданом, ну точно статист из шпионского фильма; на металлических сидениях шепчутся две туристки в надутых куртках, и вдали группа школьников смеется над каким-то видео. Пустая жестянка из-под кока-колы одиноко лежит у прохода, и Рэй делает шаг в сторону, сцепляет пальцы замком. На стене перед ним, через пропасть рельсов, висит карта метрополитена. Рэй поправляет очки. Телефон отчаянно пытается найти сеть, но времени на это Рэй не даёт. Слишком уж быстро кочует от одного поезда к другому, слишком расчетливо путается в переплетениях лондонского метро. Последний звонок — исходящий — к Микки, полчаса назад, на пять минут. Рекордно-длинные пять минут на решение столь внезапной задачи. Босс всё знает и не обрывает телефонные провода в поисках своего помощника. Кривой изгиб ветки Бейкерлу уходит вверх по карте и похож на коричневый росток. Слишком поэтично для Рэя, но слишком банально для настоящей поэзии. Да и траектория у Рэя вниз — всегда вниз. Гул не стихает, и через минуту-другую на перрон накатывает новая волна пассажиров: Рэй косится на проход будто бы незаинтересованно, но сразу ловит кожаный блеск коричневых складок. Никто в Лондоне не носит такую куртку — никто, кроме одного человека, и Рэй знает его слишком хорошо, настолько хорошо, что, возможно, хотел бы и вовсе не знать. Флетчер замечает его не сразу. Только улавливает боковым зрением высокую тень; мигает лампочка, безликий студент в наушниках проходит мимо, и лишь потом Флетчер поворачивает голову к тёмной фигуре — вздрагивает, но отступать некуда. Впереди Рэй, холодный и безмолвный, с этим его внимательным взглядом, а за спиной рельсы и ничего больше. — Рэ-эймонд, какая встреча… — Флетчер кривит улыбку, заправляет за ухо топорщащуюся седую прядь. Делает вид, что совсем не боится, под темно-красными линзами глаз не видно, но Рэй уверен, что Флетчер глазеет на него в упор. Потому что они не из тех людей, кто спускается в метро просто так. И сейчас они здесь по одной и той же причине: в метро не ловит сеть, в метро много людей, в метро на них не обращают внимания. В метро их не найти. Этот кадр — крупный план на бродовой оправе и голубых глазах. Фон размыт за гладким пшеничным зачёсом и поднятым воротом тренча; пространство сжимается комком напряжения в животе, не оставляя ни возможности для побега, ни каких-либо подсказок. Флетчер не гадает, что Рэй позабыл в метро, потому что думает, будто знает. Как и всегда. Самолюбиво и самонадеянно. — Я как раз собирался тебе звонить, — больше слов, Флетчер, быстрее, иначе тебе не спастись. — Хотел рассказать, что работа движется, но медленно; дело особое, сам понимаешь. Я, вот, кое-что разузнал и как раз сегодня… — Успокойся, Флетчер. Я здесь не из-за тебя. — О… — как-то разочаровано. — Тогда зачем? — Ты мне скажи. Ты же у нас лучший детектив этого туманного городка. Последнее слово тонет в нарастающем гудении. На перроне из неоткуда образовывается куча народу, все тянутся к краю платформы, и Рэй тоже шагает вперед — в темноте тоннеля блестят огни поезда. За одно предложение голос Флетчера несколько раз то теряется в общем вое, то звучит совсем близко, чёткий, будто кто-то вручную настраивает громкость его звуковой дорожки: — Мне страшно льстит, что ты свободно цитируешь меня, дорогой, но в сложившихся обстоятельствах этот сарказм совсем неуместен, — он стоит рядом, и полы его кожаной крутки раскрываются, когда прибывший поезд поднимает волну ветра. Банка колы откатывается к стене. — Погоди, ты правда собираешься сесть? Пожалуйста, Рэймонд, там много людей и жвачка под сидениями! Красные двери разъезжаются в стороны, выпуская пассажиров наружу. Рэй занимает их место — звуки станции остаются позади, глухие, в вагоне тепло и душно. Сидушка мягко проваливается под его весом. Напротив сидит симпатичная девушка и читает книжку с зеленой обложкой; Рэй смотрит поверх её рыжей макушки на своё деформированное отражение в окне. Контуры силуэта плавятся в белом свете, лицо смазано, как картинка в грязных очках, и Рэй быстро моргает. Женский голос напоминает о конечном направлении поезда. В отражении Рэй видит, как сплюснутый Флетчер соскальзывает на сидение рядом, обхватив свою сумку так, словно её у него вот-вот попытаются отобрать. Двери с шелестом закрываются. В бедро успокаивающе упирается рукоять пистолета. Интересно, как долго Флетчеру удастся молчать? Четыре, пять, шесть… поразительная выдержка. — Куда ты едешь, Рэй? Смит поднимает взгляд на карту остановок. — Ватерлу. — Ватерлу! Ты знал, что сейчас боро Ламбет насчитывает шесть районов и четыре большие части, хотя еще в девятнадцатом веке Ламбет считался деревней и находился за чертой города? С ума сойти, — чертова энциклопедия. Рэй уже перестал спрашивать, откуда и, главное, для чего Флетчеру столько бесполезной информации. — Могу полюбопытствовать, зачем ты туда? — Нет, Флетчер. Не можешь. — Понял, понял. Не мое дело — нос не сую. Рэй надеется, что Флетчер действительно больше свой нос никуда не сует — потому что доверия к нему ни на грош, хоть он и ведёт себя как пай-мальчик с тех пор, как Микки отстрочил его безвременную кончину. Флетчер тогда на коленях клялся в вечной преданности, обещал ради него горы свернуть, но Пирсону не нужны ни горы, ни его преданность, он держит Флетчера при себе только лишь потому, что тот умело крысятничает на русских. А с этого засранца ещё станется. Рэймонд уверен: не успеют они моргнуть, как Флетчер снова оставит всех с носом, умотав в закат с мешком стофунтовых купюр. Микки тоже догадывается. Эта мысль веселит. Смеяться от неё хочется в голос, смеяться до боли. До истерики. До череды беспорядочных выстрелов и битого стекла. Рэй откидывается затылком к гудящему окну и прикрывает глаза. Снаружи меняет оттенки темнота туннеля, а в ушах оглушительно звенит от больших скоростей. Наверху его ждёт машина с подрезанными тормозами и пара киллеров у ворот дома — они будут там мёрзнуть, пока Майкл не пошлёт за ними какого-нибудь Фрайзера с его безмозглыми качками. Рэю не к спеху. Ночует он сегодня не у себя. Подземка стремительно уносит его от некрасивых кровавых пятен перед крыльцом. В вагоне густая тишина — только пожилая пара негромко переговаривается в другом конце. Ни на этой, ни на следующей остановке не заходят подозрительные амбалы, и никто не следит за ним из-за поднятой газеты. Флетчер покачивается вагону в такт, и Рэй готов поймать в отражении тот момент, когда тот с наигранным преувеличением качнётся к его плечу, чтобы выдать очередную пошлость. Но Флетчер не наклоняется. Пошлости тоже не выдаёт. Рэй проверяет часы. Когда голос объявляет станцию Чаринг-Кросс, он встаёт. — До Ватерлу ещё две остановки, — Флетчер хмурится. — Рэй? Он не оглядывается. Белым шумом трещит гомон людских голосов, плитка на перроне слегка скользит, и хрустит под носом ботинка забытая кем-то пачка чипсов. В туннеле, ведущем к лифтам, обильно пахнет пивом и травкой; у парнишки, что жмётся в грязном углу, зрачки почти вытеснили радужку, и он кидает на Рэя злой взгляд из-под капюшона. А Рэй лавирует в теплой разноцветной толпе так же путанно и бездумно, как строил свой маршрут последние сорок минут — наступает время вернуться из-под земли. Кольцевая ветка светит ярко-желтым лучом, но Рэй идёт мимо и останавливается перед эскалаторами вместе с толпой, ещё одна безликая точка на этом широком кадре. Он держит руки в карманах плаща и скользит взглядом поверх голов, ни дать ни взять гвардеец у лестниц Букингемского Дворца. Телефон пускает пару вибраций. Его Высочество получает доступ к геолокации. Резкая склейка на крупный план: потертая кожа касается складки на плече синего тренча. — Не помню, чтобы я приглашал тебя присоединиться ко мне, Флетчер, — получается что-то между замечанием и предупреждением. Флетчер крепко сжимает пальцами ремни сумки и неловко подается к Рэю в толкучке. — Я пригласил себя сам, мой дорогой, поскольку меня очень волнует, что у нас до сих пор не было времени поговорить по душам. — Нам с тобой не о чем разговаривать, Флетчер. — Это не совсем так, и я настаиваю: нам всё ещё надо обсудить эту… ситуацию… ну, с русскими. Флетчер, черт подери. Для обсуждений не время сейчас, и не будет уже никогда. Рэй с претенциозной лондонской вежливостью расталкивает плечами зевак, пробивается к эскалаторам, но Флетчер отстаёт лишь на шаг. Его голос за спиной звучит совсем близко и не по теме бодро: — Я хотел извиниться, Рэй, и хотел, чтобы ты знал: на самом деле, я рад, что всё обошлось, — «для меня» как будто не договаривает; он встает на черную ступеньку и корчит улыбку. — Как говорил наш любимый бард, всё хорошо, что хорошо кончается, да? Рэй смотрит на него сверху вниз. Словно щелкает зажигалка, сдержанный гнев вспыхивает в сознании и обжигает ладони: Флетчер ходит к нему домой, пьёт его виски, ест еду, которую он готовит, тратит его время на свою болтовню, а потом мерит его жизнь нулями после единицы. Элегантно. Однозначно. Подло. — Ты умный кусок дерьма, Флетчер. Ты прекрасно знал, что делаешь. И не думай, будто мы забыли об этом, раз ты до сих пор, — «жив», — здесь. — Но я извинился. — Извинения не принимаются. — Прошу, поверь мне, любовь моя, я правда не так уж и сильно хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Конечно. Будто деньги совсем ни при чем. Флетчер воображает их персонажами фильма, а себя — зрителем в пером ряду. Это у Рэя реальные наемники на хвосте и нервы натянуты, как канаты; но сейчас он лишь выгибает бровь. Голос его не меняется ни на полтона, выражение остаётся донельзя спокойным — это насмешка, лучшее, чем он может ответить, не прибегая к насилию. — Ну и что, черт возьми, я должен на это сказать, Флетчер? — «Ладно» было бы достаточно. Неладно. Уличная свежесть ползет по широкому залу с другого конца. Рэй шагает с эскалатора в нетерпении глотнуть чистый холод — в метро и шумно, и душно, и из-за Флетчера не оттянуть ворот рубашки, и кадр сужается по горизонтали. — Скажи честно, Рэймонд, — Флетчер почти что льнёт боком, но не заглядывает в глаза, — ты так злишься, потому что я обдурил вас, или потому, что я предал тебя, несмотря на всё, что между нами было? Предал — звучит громко, сложно и больно, но Рэю не доступно такое многообразие чувств, и он устало вздыхает: — Между нами никогда ничего не было, Флетчер. — Но это напряжение, мой дорогой, хоть ножом режь, откуда оно? — Неодолимая тяга скормить тебя акулам, предприимчивая ты тварь. — Справедливое обвинение. Но позволь мне задать последний вопрос, и, обещаю, я сразу исчезну. Рэй сходу может назвать пару надёжных способов, которые заставят его исчезнуть, но вместо этого молча вливается в очередь — пикает электронной картой и оставляет метро за спиной. Оставляет позади он и Флетчера: оставляет его желтоватым воспоминанием о граненых стаканах, съёмке на пленку, отвратительном флирте и безмолвной борьбе за звание самого умного в комнате. Но Флетчер проходит через соседние ворота и равняется с ним за пару шагов до выхода: — Скажи, Рэй, твой дражайший босс, когда решал, сносить ли мне голову сразу или всё-таки подождать, советовался об этом с тобой? Рэй не отвечает. По открытому пространству звуки распределяются гармонично, поэтому, несмотря на гудки машин и людской гомон, город кажется оглушительно тихим, и прохлада обнимает за плечи. Здесь, наверху, у Рэя снова есть имя, статус, кровь на руках и стабильность мобильной связи — Микки присылает набор букв и цифр, и Рэй цепляется взглядом за номерные знаки ближайших такси. Подходящего рядом нет. Огни светофора влажными пикселями расплываются по асфальту, и Рэй поправляет очки. Флетчер глядит на него будто бы в ожидании, и в красных линзах отражаются тонкие вспышки машинных фар. Он продает дьяволу и душу, и Рэя, и Микки, и заслуживает мучительную расправу, но всё равно умудряется обмануть смерть. А Рэй только ёжится. Возможно, он правда чувствует себя преданным. Возможно, ему стоит свернуть кое-кому шею и навсегда об этом забыть. Но Микки согласен, что Флетчер нужен для переговоров с русскими, и вечерний Лондон остужает мысли: Флетчер извиняется так, будто действительно хочет быть прощенным, но прощать его, в сущности, не за что — бизнес есть бизнес. Бескрайняя темнота лондонского неба превращает в незначительную мелочь всё время, проведённое вместе. В конце концов, Рэй думает о том, что от калитки до пирсоновского крыльца ровно двадцать шесть шагов — и что Флетчер об этом никогда не узнает. От этой мысли тепло. Рэй чувствует себя преданным. Не другом и не коллегой, они не были ни тем, ни другим; но кем-то из будущего, которое уже не наступит. Кем-то, кто знает все комнаты в его доме и не боится являться без приглашения; кем-то, с кем можно работать спина к спине. Кем-то, кто скрасит вечер болтовней о кино. Рэй чувствует себя преданным. Но огни светофора растекаются в луже марихуановой зеленью, а такси с нужным номером мокро блестит через дорогу — Микки пишет, что приказал Фрайзеру начисто драить плитку перед смитовским крыльцом. И, честное слово. Рэй это переживёт.