Дурная ведьма

      Ещё слишком рано, чтобы светало. Но он надеялся, что не поздно, чтобы вновь вернуться знакомым маршрутом по тихим улочкам Мондштата, полным ночных шорохов: где-то пьяницы всё ещё не могут закончить свои приключения, где-то дальше орут кошки. Но это было мелочами по сравнению с тихим скрипом входной двери — ведьма до сих пор не смазала её. И Скарамучча надеялся, наверное, на то, что она всё ещё не спит — читает свои дурацкие книжки, смотрит на свои дурацкие звёзды в этой дурацкой шляпе. И сама она дурацкая, эта странная дурная ведьма. Вечно говорит о каких-то судьбах, читает ему вслух, иногда просто говорит о какой-то ерунде, а Скарамучча слушает. Верит. Больше да, чем нет.       Но от чего-то каждый раз тревожно, когда он снова закрывает за собой эту скрипучую дверь и отправляется «на поклон» к Царице. Или по её велению куда-либо. Наверное, Скарамучча таскал бы Мону с собой, эту дурную ведьму в шляпе, но она слишком упрямая, чтобы заставить куда-то идти, да и какой от неё прок — следи, чтобы не попала в беду, не замёрзла в Снежной, не затерялась в тумане Цуруми, не попала в силки лесов Сумеру… А так, когда она остаётся в Городе Свободы, — думай о том, что она не наткнулась на Крио папоротник, смогла убежать (или убить) от хилличурлов, не попалась в руки похитителей сокровищ. Хотя Скарамучча не сомневался в том, что Мона сумеет себя защитить. Но, когда он был где-то, где под ухом никто не говорил о звёздах и судьбе, воображение рисовало страшные картины. От чего работа делалась быстрее, чтобы проверить, не обманула ли Мегистус судьбу (и не отправилась ли к праотцам).       И каждый раз, несмотря на то что Скарамучча говорил, он от чего-то возвращался. Даже сейчас. Закрывает за собой дурацкую скрипучую дверь, проходит дальше, внутрь, снимая огромную шляпу, оглядывается. Всё здесь пахнет, как эта ведьма: свежесть летнего бриза, какие-то цветы… Взгляд цепляется за вазу, в которой всё ещё стоят крио-попрыгуньи с подсохшими листиками, но такие же ледяные. Скарамучча носил их Моне, просто потому что «в этой дыре должно быть что-то ещё, кроме её бесполезного Глаза Бога», а ведьма каждый раз смотрела на эти обычные необычные сорняки, как на что-то особенное. Глупости. В этом нет ни капли романтики, ничего подобного, потому что всё это — глупости для чувственных девочек, безмозглых идиотов и похотливых извращенцев, а он — ни то, ни другое, ни третье. И Мона ставила попрыгуний в вазу, и меняла воду, и даже снова умертвляла, если они вдруг вздумывали оживать и снова нападали, и прятала лицо за широкими полями шляпы, чтобы Скарамучча не видел румянца на щеках, отворачивалась, что-то бубнила под нос.       А потом она снова принималась читать свои книжки, проводить какие-то опыты (не всегда удачные), старалась не плакать, когда он вытаскивал осколки стёкол из её пальцев, что-то говорила. И Скарамучча от чего-то не хотел, чтобы все эти дни, которые они проводят вместе, заканчивались. Изо дня в день он смотрел на то, как Мона ест, иной раз оказываясь в соусе, который был даже на кончике её шляпы, покупал ей книжки, стекляшки и всё, чего бы она только не захотела бы, но не от какой-то большой любви, скорее просто от осознания, что она для него — какой-то короткий промежуток времени, даже не треть жизни, а он для этой странной ведьмы — вся жизнь, правда ни с первого дня, но это уже три четверти, если не больше. Каждый раз, наблюдая за этой дурной ведьмой, Скарамучча думал о том, что её жизнь такая хрупкая, её так легко забрать. И Скарамучча ведь может сделать это, даже не прикасаясь к Моне. Так просто. А она такая красивая, такая яркая, не передать словами, какая она, эта дурная ведьма, потому что за всю свою жизнь он не встречал таких, с блестящими, как две плошки, глазами, готовностью часами говорить об одном и том же, ни разу не повторившись. И ему бы очень не хотелось, чтобы эта дурная ведьма в своей дурацкой шляпе — любовью к эклектике, беспардонному смешиванию несовместимого отшлифовано, выравнено, распрекрасно и вдохновляюще, в сплошном моветоне — умерла с голоду, от тоски или бессилия. Поэтому каждый раз, несмотря на гордые оправдания и отпирания о том, что ей не нужны деньги, Скарамучча оставлял Моне гору моры, даже с лихвой, чтобы она снова не смотрела на себя в зеркало, не думала о том, что во всей этой жизни никому не нужна, чтобы не падала в голодные обмороки. Эгоистично ради своего спокойствия, потому что во всём Тейвате второй такой просто нет.       Предвестник проходит дальше, в импровизированную спальню. Он отлично ориентируется здесь ещё и потому, что всё до банальности просто. Садится на край кровати и прикрывает глаза, слушая её ровное дыхание, затем вновь бросает взор на умиротворённое лицо, на едва подрагивающие ресницы, словно пытаясь запечатлеть, сохранить в памяти эти короткие минуты. Хочется разбудить её, чтобы она снова говорила о своих звёздах, держать за руки, расчёсывать её длинные тёмные волосы гребнем, позволять к себе прикасаться тонкими пальцами с мелкой россыпью едва заметных шрамов. — Мона.       Скарамучча опускается, оставляя поцелуй на её оголённом плече. Он редко звал астролога по имени, но сейчас точно был особенный случай. — Я вернулся, дурная ты ведьма, проснись же, — говорит тихо, почти шёпотом.       Она лишь хмурится во сне и пытается натянуть одеяло повыше. Скарамучча усмехается и поднимается на ноги, убирает шляпу на привычное ей место, снимает верхнюю одежду и возвращается к кровати, вновь глядя на Мону. Даже не проснулась. Не удивительно.       В попытке лечь рядом, Предвестник натыкается на книгу, читая в тусклом лунном свете только что-то о лунных фазах, многозначно кивает сам себе и опускается на пустеющую рядом с ней подушку. Скарамучча вновь смотрит на лицо дурной ведьмы и убирает спавшую на лоб прядь тёмных волос, придвигается ближе, притягивает Мону к себе, чтобы слышать биение её сердца совсем рядом, кожей чувствовать её дыхание, едва ли не растворится в этом порыве.       Святая наивность, такое слепое доверие, такая лучезарная искренность.       И что он нашёл в ней? Сам не знал, не понимал, что вновь и вновь приводит Скарамуччу в Мондштат, ведёт к этой двери, к этой кровати, к этой самой ведьме, чьи волосы цвета ночного неба разметались по подушке. И с каждым днём становится ещё страшнее за то, что он потеряет контроль, что причинит ей боль. А Скарамучча видел глаза Моны, когда ей больно.       Её слёзы по не ясной ему самому причине отдаются где-то под рёбрами странной тревогой, каким-то волнением, абсолютным непониманием, растерянностью. Никогда бы не подумал, что может испытывать такие эмоции при виде того, как кто-либо плачет, но она — другое дело, её алая кровь на пальцах вызывает не большее желание причинить больше страданий, а стремление защитить от этого навсегда.       Дурная ведьма, в этой дурацкой шляпе с глупой астрологией, которая вызывает в нём какие-то неправильные чувства — точно какое-то колдовство, не иначе, но Скарамучча не уходит, прижимая Мону к себе сильнее, как будто так она будет так в безопасности или исчезнет, если отпустить. — ..я знала, что ты вернёшься, — раздаётся тихий сонный голос. И тёплая ладошка дурной ведьмы ложится на щёку, и поцелуй сухих губ мазком остаётся на ключице.       И, кажется, сам он не один, но без неё — просто и ничья, и ненужная кукла.