Травмы

Тиск. Красная кнопка, единственная на несуразно собранной, неаккуратной деревянной коробочке, чья функция только держать эту кнопку для одного единственного нажатия, с характерным щелчком продавливается вниз. Рука чуть мешкает, прежде чем отпустить, но стоит большому пальцу расслабиться, как дорогое черное авто разлетается на куски металла прямо перед глазами единственного зрителя. На лице мигом возникает печальная улыбка. Пшик. Корковая пробка аккуратно достаётся из узкого горлышка бутылки с вином. На столе два бокала. Красная жидкость заполняет их по очереди удивительно равномерно. Рука в черной перчатке мигом подхватывает тонкую ножку винного бокала, зажимая её между большим и указательным пальцем. Красные капли кисловатым привкусом оседают на языке. Сегодня домашний бар потерял бесценный экземпляр, стоивший не одну зарплату, но повода лучше откупорить эту бутылку в жизни больше не выдастся. – Однако, это не конец… – в двух разных точках Йокогамы: на фоне дорогой бутылки винтажного вина и на фоне разлетающегося на куски, горящего авто, цена которых примерно ровна, звучат одни и те же слова от двух разных людей. Первый раз они встречаются в пятнадцать. Гибкий, хлёсткий, поражающий, словно запущенный точно в цель нож, Чуя действительно взрывает воображение, заставляя засмотреться всего лишь на один миг, но это миг стоит сломанной руки. Впрочем, если бы Дазай снова оказался в том моменте, он не отвёл бы взгляда. Они встречаются по разные стороны баррикад: самый ценный член набирающей обороты незаконной организации Йокогамы и глава кучки подростков, пытающихся просто спасти свои шкуры от голодной смерти и работорговцев. Кажется, именно в тот момент Чуя похищает внимание Дазая всецело. Такая красивая новая игрушка. Мори наверняка понравится такой сюрприз, не пристало портовой мафии терять такие ценные кадры. Главное, подобрать ключик к такой ценной шкатулке. Ключик находит себя сам. Чуя никогда не умел выбирать друзей. И Дазай скажет ему это ещё не раз, однако сейчас это только на руку. Конченный эгоист Ширасэ охотно идёт в ловушку, захлопывая её моментально, когда вставляет нож под ребро своему лидеру. Он чем-то похож на самого Дазая, должно быть, эгоизмом, но беспросветно туп. Настолько туп, что из желаний только выпустить обойму в его тупую башку. Пока он нужен. Чуя такой исполнительный и так виляет хвостиком перед организацией, что Дазай иногда сомневается, не лишним ли было со стороны Мори включать его в Знамя. Для себя он однозначно решил, что лишним: Чуя простой, как три копейки. Опасный, но никогда не нарушит слово, даже под дулом пистолета. Это вызывает улыбку ещё с момента, когда тонкая мальчишеская рука зажала рану на животе, по которой стремительно растекался яд. Глупый, глупый Чуя. Но главная проблема такого управленческого решения в том, что у Накахары снова появились друзья. Именно поэтому решиться передать материалы мафии Верлену и сдать каждого члена Знамени для Дазая ничуть не более сложный моральный выбор, чем выпить чашку кофе или не выпить. Все новые друзья Чуи мертвы. За-ме-ча-те-ль-но. – Чу-уя, – Дазай как всегда тянет гласные, собственнически устраивая свою руку на плече напарника, стоило им отчитаться перед боссом о деталях битвы с Верленом, – может отметим? Голос Дазая звучит настолько беззаботно, что пробирает до костей неописуемым холодом. Чуя нервно усмехается, скидывая чужую руку со своего плеча. Что отмечать? Что он одним своим существованием привёл смерть к тем людям, что всего лишь хотели подарить ему прошлое? Нет, это он отмечать не будет. Дверь в старый магазин, что так и останется недостроенным, вылетает с ноги. Пятна крови с пола оттерли, а вот куски совершенно непригодной для использования мебели, сломанный бильярдный стол и разлетевшиеся шары не убрали. Сгрузили в один угол. Хлам. Губы изгибаются в грустной улыбке, пока рука уже по инерции тянется к бару. Под стойкой, кажется, валяются осколки от пострадавших бутылок и лужица от алкоголя. Чуя легко сносит горлышки и пьёт прямо из них. Неаккуратные осколки на срезе до крови режут губы. Алкоголь затекает в раны, вызывая неприятное чувство, но даже жалкая попытка заткнуть внутреннюю боль физической не срабатывает. Из кармана выпадает несколько помятая фотография с каплей крови на краешке – всё, что осталось в память о друзьях. Ненавистная издевка, напоминающая о происхождении, такая же, как и упавшая на пол шляпа с металлическим ободком контроля способности. Кажется, две бутылки надо, прежде чем отключиться на холодной разбитой плитке, тихо оплакивая друзей. Дазаю семнадцать. И теперь он Исполнитель Портовой Мафии. А сама мафия из небольшой организации, с мощью в четверть сотни одарённых наконец-то разворачивается во влиятельнейшую организацию города. Не без помощи Осаму конечно же. Лучшие тактики слежки, пыток и нападения, блестящие зачистки под командованием и лучшие планы. Всё это щедро награждается, как денежно, так и морально. Дазай – любимец Мори, Дазаю можно всё, всё, что не пересекает границы интересов Мори. Дазаю, пожалуй, хватило бы только Чуи. Чуя входит в сферу интересов Мори. Он не заметил, как отдал поводок от своего любимого пёсика в руки Портовой Мафии. Сам и абсолютно добровольно, даже не успев того погладить. Теперь, стоит как-то неаккуратно его коснуться, начинает рычать Мори. Чуя – ценный кадр. Терять ценные кадры – дорогое удовольствие. Мори дорожит своими ценными кадрами и не даёт играться с ними даже Дазаю. Дазая это расстраивает. Чуе семнадцать. И он стабильно несколько раз в год наведывается на кладбище. Чаще всего почтить друзей. Иногда сидит на могильном камне на отшибе и разговаривает сам с собой. Все, кто стал ему хоть сколько-нибудь близок, либо в сотнях километров, либо на этом самом кладбище Йокогамы. Полететь в Лондон или даже просто уехать в отдалённую префектуру Японии, чтобы повидаться с кем-то близким внезапно потому что грустно, Чуя не может. Да и как-то… Время лечит, говорят. Наверное, это так. Агнцы кажутся чем-то далёким, почти придуманным и похороненным в глубинах памяти. Чуя точно знает, что с ними всё будет хорошо. С могильными плитами тоже, но почему-то они становятся самыми родными. Чуя прыгает вслед за рвущейся улететь шляпой и садиться на край обрыва. От ветра глаза слезятся. От ветра. Чуя не плачет с той ночи. Он не имеет права на слёзы, потому что всегда за кого-то отвечает, потому что Смутная Печаль, это его личная порча, которая хуже сингулярности, которая отбирает что-то более важное, например, детство. Чуя одинок. И Дазай этому рад. Чуя находит смысл в мафии. И Дазай хочет заменить этот смысл собой. Хочет так сильно, что не слушается никаких предостережений Мори. Дазаю восемнадцать. Один его друг предатель, а второго его друга продал босс за бумажку. Дазай никогда не задумывался о собственном одиночестве, но, кажется, теперь он и правда одинок. С бутылкой вина в руках, виски в крови и на пороге скромной квартиры такого же одинокого подростка. Чуя впускает. Потому что не хватало ещё жалоб соседей на этого идиота, потому что ему чертовски надоело оставаться здесь в одиночестве, потому что он слышал о «Мимик» и потому что только слепой не видит, как Дазай на него смотри. Чуя не слепой. Чуя одинокий подросток, которому выпало стать взрослым очень рано. Чертова судьба не спрашивала, заменяя игрушки ответственностью. Дазай почти как судьба. Он тоже не спрашивает, отбирая всё самое ценное и заменяя собой. Дазай и теперь не спрашивает, когда тянет выпившего напарника на свои колени. Малыш-Чуя совсем не умеет или не хочет рассчитывать свою дозу, как опрометчиво с его стороны. Ладони, забинтованные до середины, совершенно свободно проскальзывают под домашнюю футболку, не встречая никакого сопротивления. Чуя просто подросток, который просто устал, у которого есть желания и потребности, которые он привык скрывать, чтобы быть сильным. И именно поэтому он сейчас сам тянется за поцелуем, но Дазай не целует. Дазай роняет его на диван, крепко прижимая к себе, да так и сидит, пока сбивчивое дыхание Чуи не заменяется на спокойной, размеренное, сонное. Осаму утыкается в рыжую макушку и молчит, просто молчит, потому что терять всех и правда страшно. И они оба знаю, что Дазай больше не вернётся. Они не говорят, но это витает в воздухе. Дазаю двадцать два. И четыре года назад он взорвал новенькую машину Чуи. На прощание. Чтобы последний раз забрать всё ценное. Четыре года назад он принял решение забыть свою прошлую жизнь, четыре года назад он попрощался с мафией, запустив в честь этого великолепный фейерверк чужим авто. И спустя четыре года он всё же пришёл к могильной плите на кладбище Йокогамы. Если Чуя искал в своём одиночестве и холодных мраморных плитах что-то близкое, то Дазай старается от одиночества убежать, как можно реже заглядывая сюда. Вот только нельзя убежать от того, что несёшь в себе. Шляпа с красной лентой слишком плавно приземляется на взлохмаченные, пребывающие в вечном беспорядке волосы. Стягивая её с головы, не приходится даже смотреть вверх, чтобы понять, кому она принадлежит. – Я думал будет нож, – тонкие губы выгибаются в искренней улыбке, правда, Дазай уже давно запутался где искренняя, а где фальшивая. – Я хотел нож, – совершенно искренне признаётся такой знакомый голос.